Последние пятнадцать минут, а может меньше, я провела с закрытыми глазами. Хорошо, что за рулем сидит Платон, а не я.

— Ненавижу сюрпризы, — шепчу. — Можно уже открыть?

— Нетерпеливая какая. Нельзя. Осталось совсем чуть-чуть.

Машина притормаживает, но мотор продолжает работать. Слышу лязг металла и медленный скрежет, от которого воображение начинает работать не в ту сторону.

— Ужасный звук, — замечаю. — Слышала такой только в ужастиках. Если бы я тебя не знала, уже выпрыгнула бы из машины и огородами  мчалась обратно в Питер.

— Умные маньяки приучают к себе жертву постепенно, — загадочно отвечает Платон, за что и получает от меня удар по… плечу.

Я целилась в ребра, но что я могу с закрытыми глазами.

Он перехватывает мои руки, обездвиживая. Чувствую его дыхание рядом со щекой, а потом прикосновение к губам. Платон целует меня нежно и невесомо, а потом говорит:

— Открывай!

Распахиваю глаза.

И не могу усидеть на месте.

Когда Платон заглушает мотор, я уже, распахнув дверь, выхожу наружу. Вокруг меня большой и окруженный забором участок. Здесь еще много строительного мусора, а сам двор вообще не облагорожен.

Но здесь уже есть детская площадка. По виду она такая мощная, что переживет, наверное, и атомную войну в случае прямого попадания.

Рядом с детской площадкой возвышается единственное дерево на участке — огромная синяя ель.

— Она здесь росла?

— Нет, — улыбается Платон. — Здесь вообще пустырь был."

"А в шагах ста возвышается двухэтажный деревянный дом с огромными окнами. На его покатой крыше лежит снег, как и везде на участке. Вот почему ворота открывались с таким трудом и скрипом, а машина забуксовала на въезде.

— Так вот ты какой, плод раздора в семействе Дмитриевых, — делаю глубокий вдох.

Мороз покалывает щеки.

— Пойдем внутрь, — тянет меня к дому Платон.

Внутрь приходится пробиваться с боем. Снега здесь по колено. Один раз я падаю, но Платон быстро поднимает меня на ноги.

— Хуже ребенка, честное слово, — рычит он. — Намокнешь — не согреешься потом. В доме отопления сейчас нет. Как включим и он прогреется, вот тогда и лезь в снег, сколько влезет.

— Слушаюсь, папочка.

— Лея!

Он вжимает меня в свое тело и целует. Так страстно, что снова становится жарко.

Потом тянет за собой на крыльцо, где заставляет отряхнуть весь снег с одежды и обуви и только потом открывает дверь.

Снимает сигнализацию и выдыхает, глядя на темную гостиную. Изо рта вырывается облачко пара.

— Да уж, не май месяц… Куртку не снимай, обувь тоже. Хорошо отряхнулась?

— Да, Платон Сергеевич. Хоромы свои показывать-то будете?

— Не-а, — говорит он, сгребает меня в охапку и целует. — Сначала по заднице тебе дам.

И тут же исполняет угрозу. Но через одежду я почти ничего не чувствую.

— Нравится меня злить? — шепчет.