Я здесь жить не буду и не желаю, чтобы ты приводил своих баб туда, где я все обустраивала с такой…

Слово «любовь» буквально застряло в горле, ощущаясь сейчас, как насмешка, как что-то мифическое, чего никогда не было. Поэтому, сглотнув ком, я договорила:

– Туда, где я обустраивала все с такой надеждой на счастливое будущее.

– Развода не будет, – мрачно перебил муж. – Я же говорил уже…

– Это не тебе одному решать, – отрезала сухо. – Мы не в позапрошлом веке живем.

Развернувшись к выходу, я резко толкнула дверь, больше не желая продолжать этот бессмысленный разговор. Глеб мог кричать и грозиться чем угодно, но отобрать у меня ребенка ему будет не так-то просто. Как бы ни пыжился он сейчас.

– Я тебя не пущу, – донесся в спину голос мужа, и его рука вцепилась в мой локоть в последней отчаянной попытке удержать."

"Дверь недовольно заворчала, распахиваясь и являя нашим взорам маму и Тео. Мамины глаза тут же устремились к моему лицу и на душе стало легче от того, какое волнение и переживание я увидела в ее взгляде.

Я не одна – и это было сейчас самым главным.

Повернувшись к мужу, я попыталась освободить руку от его хватки. Бросила устало и равнодушно:

– А зачем тебе держать разжиревшую жену? Иди к тем, кто тебя больше радует своим видом. Удачи.

Я сделала еще один рывок и наконец освободилась: от его рук-цепей, и вместе с тем – от пут всего того, то нас связывало еще так недавно.

Я уже нажала на кнопку лифта, когда вновь ощутила движение позади себя.

– Ты не можешь так просто уйти! – с неожиданной горячностью заявил Глеб.

В голосе его читалась растерянность, почти беспомощность. Как у ребенка, внезапно потерявшегося в шумной толпе и не понимающего, что делать дальше.

– Могу и уйду.

Я шагнула в раскрывшиеся двери лифта, но муж протиснулся следом за мной, мешая им закрыться.

Все происходящее превращалось в нелепую драму, достойную какого-нибудь дешевого сериала.

Но тут свою лепту внесла мама, удивив меня в очередной раз.

– Отстань от моей дочери!

С таким суровым выражением лица, какого я у нее никогда еще, кажется, не видела, она грозно замахнулась увесистой сумкой с вещами Глеба, которую мы собирались оставить у консьержки, и от всей души приложила этим грузом моему мужу по ногам.

Он яростно взвыл, невольно отступая от лифта, а мама быстро шмыгнула внутрь, увлекая за собой Тео, и нажала на кнопку первого этажа.

Лифт стремительно помчался вниз, унося меня прочь от прежней жизни.

* * *– Тебе нужно развеяться! – решительно заявила Катя, придя ко мне на второй день моего добровольного заточения.

Ну как, заточения? Я просто сидела дома у мамы, почти никуда не выходя. Едва ела, почти не спала. Та моральная травма, что нанес мне Глеб, только-только давала о себе знать в ее полной мере.