– Сынок, тебе совсем необязательно было уведомлять меня о встрече, – сказала Римма Феликсовна, при этом почему-то быстро посмотрев на настенные часы.

Глеб вошел в квартиру и отчего-то испытал желание оглядеться. Казалось, что Божена притаилась в одной из комнат и может выпрыгнуть ему навстречу, как сделала это намедни.

– Мы ведь договаривались, что теперь будет так, – отрезал он и, убедившись, что «нимфы» нет, разулся и прошел на кухню.

Точнее, хотел пройти, но свернул в гостиную, увлекаемый неожиданно твердой рукой матери.

Она усадила его на оттоманку и снова посмотрела на часы. Торопилась куда-то? Или ждала гостей?

– Почему ты не разрешила приехать к тебе три часа назад? Ты спешишь? – спросил он, внимательно глядя на мать и гадая, что вообще происходит.

– У меня были дела, – расплывчато ответила Римма Феликсовна. – Ты хотел о чем-то поговорить?

Глеб кашлянул и сцепил перед собой руки в замок.

– Я хотел тебя предупредить, мама. Если вдруг с твоей стороны, ввиду того, что ты вновь общаешься с Боженой, будет какая-то угроза благополучию Оли или Тео, то меня, как сына, ты потеряешь. Зато обретешь в виде врага. И это не угроза, не эмоции. Я спокоен. И я буду защищать свое.

Римма Феликсовна поджала губы, но ответить не успела – в дверь позвонили, и она развернулась и отправилась открывать.

Глеб поднялся с оттоманки, сцепил челюсти и приготовился к худшему. Так вот зачем мама перенесла время его приезда к ней? Вновь ее игры в то, чтобы свести его с «нимфой»?

– Римма Феликсовна… что происходит? – раздался из прихожей голос… Ольги.

Ланской застыл на месте, а потом сделал жадный вдох. Что происходило, сказать не мог и он, но все здесь явно затевалось неспроста.

– Риммочка… я отбываю. – Это уже был Рудольф. – Удачи тебе, моя дорогая.

Хлопнула входная дверь, Глеб сделал шаг из гостиной, в которую мгновением позже вошла Оля. Она увидела его и нахмурилась. Обернулась на свекровь, глядя на нее непонимающе. А Римма Феликсовна ликовала, словно только что выиграла три олимпиады подряд. И в то же время была взволновала и смущена.

– Настало время исправлять мои ошибки, – сказала она надломленным голосом. – Я очень виновата перед вами. Перед вашей семьей. Если Ольга не сможет переступить через обиду, я стану нести этот крест всю жизнь. Но я хочу попытаться сделать хоть что-то!

Последние слова она произнесла так, словно это была самая яростная мольба из всех возможных.

– Мама… что ты делаешь? – растерянно спросил Ланской, на которого вновь вопросительно посмотрела ничего не понимающая Ольга.

И вновь Римма Феликсовна ответить не успела. Еще одна трель дверного звонка, и она замахала на них руками и громко зашептала:

– Глеб! Умоляю, бери Олю и сюда! – Палец матери указал на шкаф.