Я на последнем курсе замуж за Павла вышла. Тоже в аспирантуру поступила. И начали мы общаться уже как молодые преподаватели, тем более что потом квартиру в одном доме получили.

— А как же ему квартиру дали, у него же было жилье? — полюбопытствовал Бунин.

— Ну, я же сказала, что мать у него замуж вышла. Прописала этого своего мужа к себе. А он своих детей от предыдущего брака прописал. В общем, по метрам Сашке квартира была очень даже положена, а жить с матерью и ее новой семьей он уже не мог совсем.

— То есть вы общались. А вас не удивляло, что Александр Васильевич не женится?

— Простите, вас как зовут?

— Иван Александрович.

— Видите ли, Иван Александрович, я одной из первых узнала, что Сашка — голубой. Мы одной компанией долго общались, понимаете? И Сашка своих пристрастий и не скрывал никогда. Именно поэтому с ним было очень здорово дружить. Мужчины-гомосексуалисты лучше всех понимают женщин.

— А ваш муж?

— Знал ли Павел? Нет, конечно. Он, видите ли, входит в российское большинство, которое считает нетрадиционную сексуальную ориентацию отклонением, поэтому мы никогда с ним эту тему не обсуждали. Он просто дружил с Сашкой, ничего не зная о его… м-м-м… предпочтениях. Они обсуждали искусство, литературу, поэзию. Мой муж, знаете ли, вообще всегда был человеком, крайне далеким от бытовых сторон жизни. Он женился на мне довольно поздно, поэтому в холостяцкой жизни Гоголина не видел ничего странного.

— А как он отнесся к тому, что Александр Васильевич усыновил ребенка?

— С уважительным непониманием. Сам он на такой поступок не способен, но отнесся к этому как к доброму чудачеству.

— А вы?

— Что я?

— Вы, зная о пристрастиях Гоголина, не сочли это двусмысленным?

— Сочла, — чуть резче, чем раньше, ответила Ольга Широкова. — Но я предпочла закрыть глаза на эту двусмысленность, за что и поплатилась.

— В смысле?

— Простите, Иван Александрович, можно я закурю?

— Да, конечно. — Иван пододвинул к ней пепельницу и предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Я, в общем-то, не собиралась перетрясать на людях грязное белье моей семьи, — сказала она и затянулась. — Но понимаю, что интересуетесь вы явно неспроста. Видите ли, Иван Александрович, дело в том, что Гоголин совратил моего сына.

— Что-о-о-о?"

"— Феде было лет девятнадцать. Он понимал, что трещина между мной и Павлом растет, страдал от этого, он был очень домашним ребенком. И потянулся к Гоголину, который его привечал, расспрашивал про музыкальные успехи, давал советы, дарил пластинки, редкие, дорогие, которые было трудно достать. Паша в их дружбе не видел ничего предосудительного, он же не знал про Гоголина, а я была с утра до вечера занята, и когда все поняла, было уже поздно.

— И вы не рассказали мужу?

— Нет, он бы не пережил такого удара.