Можно было подняться по ступенькам, припасть к оконцу и любоваться панорамой плывущей в дымке облаков равнины — дверь выходила на север.

Поддон и тряпки. Прелесть! Можно было устроить великолепное ложе из тряпок на деревянном поддоне и тряпками же укрыться.

Остальные зинданы представляли собой обычные ямы с узкой горловиной и расширяющимися книзу стенами — этакая каменная бутыль с отвесными стенами, забранная сверху сваренной из арматуры решеткой, в которой имелся люк, запертый на замок. Люди так и сидят в ямах, тесно прижавшись друг к другу и кутаясь в своих тряпках: никаких поддонов, досок и тому подобных радостей жизни. Рядом — лестница деревянная и круглая, деревянная же крышка. Когда нужно достать кого-то, страж опускает в яму лестницу — до дна три метра, не меньше. Крышка нужна на случай сильных холодов и обильных осадков. Смилостивится страж, перед тем как самому убраться в удобное укрытие, положит на решетку крышку. Вольноотпущенный раб, дед Семен — выживший из ума старикашка — вытаскивает на веревке через люк «парашу», через люк же опускает «жопельный»[35] кувшин — в данном случае он служит емкостью для питьевой воды — и хлеб. А в индивидуальный зиндан для особо важных вольноотпущенный заходит, как в обычную комнату — под контролем стража, и даже иногда наводит там порядок.

Впрочем, все эти «удобства» Сергей оценил несколько позже — в день прибытия еуу было не до анализа обстановки. Те, кто его привел, потратили что-то около часа на трапезу — шашлык ели, судя по запаху, выгнали всех обитателей на улицу и устроили представление, которое мы с вами уже имели сомнительное удовольствие лицезреть.

Когда солдату отрезали голову, Сергей впервые в жизни упал в обморок. Он вообще считал себя очень крепким и в глубине души был благодарен мужланистому Papa, наделившему его богатырской статью.

А тут — не выдержал. В глазах вдруг потемнело, откуда-то из недр желудка накатила вязкослюнная дурнота, горизонт поплыл вбок и плавно ухнул в кромешную тьму."

"После этого кошмарного дня юный пленник прочно впал в ступор и практически перестал реагировать на внешние раздражители. Недвижно сидел на поддоне, зарывшись в ворох смердящих влажных тряпок, тупо смотрел в одну точку и ни о чем не думал. Когда кишечник и мочевой пузырь напоминали о себе, вставал, оправлялся в ведро и вновь усаживался обратно. Ощущение времени пропало совсем: мерк ли свет, занималась ли заря — ничего не волновало ступорозного узника. К холоду и вечной сырости он быстро привык и перестал обращать на них внимание — все равно подыхать, какая разница… Дед Семен вытаскивал «парашу», приносил хлеб с водой и уговаривал поесть. Сергей как будто ничего не слышал.