Расстояние до стены Угорь оценил как раз в сто метров. Скорость тени – как у бегуна на средние дистанции, метров пять-семь в секунду. Значит, времени у Химригона, чтобы «дать попытку», совсем немного. Словно завороженные собравшиеся прикипели взглядами к холодной темной волне. Она приближалась, неумолимая, как надвигающийся вал во время шторма, и все еще была призрачной, нематериальной. Исчезли, провалились на более глубокие слои Аесарон и Сибиряк. Угорь хотел ринуться следом, но задержался, коротко оглянулся на толпящихся за спиной Иных. И что с того, что Темных там гораздо больше, чем Светлых? Все жить хотят, все одно дело делают. Их-то кто защитит, если с первого слоя уберутся все более или менее приличные бойцы? Да пусть даже и не защитит, не сумеет, не выдюжит, но присутствие опытного оперативника должно вселить надежду, уверенность, лишить их желания нестись сломя голову через бурелом, все равно в какую сторону – в безумную, обреченную атаку или прочь, с позором и воплями. Покрепче упершись ногами в землю, дозорный слил на ладони заряды из двух амулетов: жестокое «тройное лезвие» и более гуманную «экспроприацию» – заклинание, при точном попадании отнимающее или блокирующее часть Силы противника. Правда, противника заведомо более слабого или равного по уровню. Свет и Тьма не разберут, что там за Сила у неваляшки, но попытаться следует.

Лиля в Сумраке выглядела уже не как цыганская колдунья, а как типичная Светлая целительница очень высокого ранга: длинное, до пят, белое платье, неяркое свечение, испускаемое кожей; мериклэ превратились в надетый на шею венок из луговых трав и цветов, браслеты – в переплетающиеся на предплечьях и запястьях вьюнки. Но магия ее по-прежнему была цыганской, несколько отличной от той, что раньше доводилось видеть Евгению. Разведя руки в стороны, будто готовясь обнять надвигающуюся тень, низким, глубоким голосом она произнесла так, будто потребовала что-то:

– Пхэн, кон ту! [59]"

"Сумрак завибрировал – не то от ускорившегося ритма, исторгаемого бубном, не то от слов произнесенного цыганского заклинания. Глухой, тягучий скрип прошел по сумеречной тайге, гнулись дугой, искривлялись, завязывались узлами исполинские стволы вековых кедров и сосен с рыжей, высохшей хвоей – казалось, окружающий поляну лес пустился в пляс. Потом что-то лопнуло, и из раздираемой в клочья холодной тени с треском и вспухающими смрадными облачками, похожими на споры грибов-дождевиков, на ходу начал проявляться силуэт.