Единственный раз, когда возник конфликт председателя с местными жителями, случился в сорок третьем. Бабки начали роптать: «Мы вяжем-вяжем, отправляем-отправляем, и все без адреса, и все без фамилии, а доходят ли до солдат наши носки да варежки? А вдруг их по пути разбирают-разворовывают?» У Паши не было ни малейших доказательств того, что посылки попадают по назначению, была лишь святая уверенность, но для дела этого оказалось недостаточно, и впервые обоз ушел в Гадрут без теплых вещей. А через месяц-другой пришло письмо от внука деда Акопа. «Доставили в нашу часть подводу с коробками и ящиками, на которых мелом и краской написан лозунг «Все для фронта, все для победы!», вечером командир наш собрал всех, стал коробки вскрывать.

Это, говорит, нам прислали из казахского аула – вату, марлю и один портсигар. Низкий поклон жителям казахского аула! Это, говорит, посылка из города Иваново – пять комплектов нижнего белья и дюжина портянок. Большое спасибо товарищам из Иваново! А это, говорит, из села Замзур, которое в Нагорном Карабахе, – вязаные шапочки и теплые носки. Как я прыгал, как плясал! Меня едва угомонили!» В тот же вечер бабки притащили в колхозную контору в два раза больше, чем обычно, последнее с себя готовы были снять старики…"

"Не вернулся с фронта чернобровый красавец Эдик, а мать его Паша похоронила еще в сорок четвертом.

Закончилась война, лишней ощутила себя в горном Замзуре товарищ Парандзем. И чувство такое поспело, что она и сама воевала все четыре года, а теперь время подошло возвращаться домой.

Во Вьюшке встретили ее с распростертыми объятиями, поскольку рук тогда всюду не хватало, а Пашины руки сделались ох какими работящими.

Погоревали односельчане над не сложившейся девчонкиной судьбой, ну да у многих тогда было о чем погоревать. Да и не выглядела она убитой горем девочкой – ранние морщины на прокопченном горным солнцем лице, прямая спина, губы всегда сомкнуты до ниточки, голос командный, слова жесткие, с чужим акцентом. Такую, пожалуй, и не пожалеешь, и не приголубишь. Прасковья вызвалась работать на тракторе, и было это так чудно́, так необычно для сибирской глубинки, что местные окончательно перестали воспринимать молодую вдову как женщину. Мужнина фамилия позабылась почти сразу, снова стала Паша Курсуковой, но куда чаще слышалось вслед: «Вона председательша пошла! Ишь, шкандыбат, как жердю проглотила, обратно до полночи в моторах копатьси будет!», а когда на тридцать первом году жизни из-под кожаной фуражки трактористки стала виднеться седина, к «председательше» устами босоногой послевоенной детворы добавилось несправедливое «старуха». Притерпелась, свыклась, не обижалась, прямой спиной отвечая брошенным вслед дразнилкам.