А ну как он ушел, гонимый ее дуростью, куда глаза глядят?

Где ей тогда ясного сокола искать? Сколько посохов изломать? Сколько сапогов истоптать?

Дрожа от нетерпения, раскаяния и страха, она догадалась посмотреть в хозяйственных клетушках и нашла, наконец-то нашла свою пропажу в кладовой, где хранились мука и зерно.

Отрешенный Михаил Алексеевич стоял над открытым ларем, тусклый свет из низких и маленьких оконцев придавал его лицу особенно сумрачный оттенок.

— Муки бы еще надобно, — бесцветно проговорил он, когда Саша, запыхавшаяся, распахнутая, растрепанная, ворвалась внутрь.

— Простите меня, — выпалила она, — я невыносима!

— Ничего, — ответил он, — я просто размечтался, старый дурак.

— Старый, разумеется, старый, — сказала Саша, шагнула вперед, досадуя на ларь, разделявший их. — Но подумайте вот о чем: а не оказалось ли ваше проклятие благословением?

— Благословением? — переспросил Михаил Алексеевич натянуто. — Мимолетная иллюзия, похожая на яркую бабочку, чей век скоротечен. Я потянулся за блуждающим огоньком, а теперь ведь и сам не знаю, кем являюсь. И кем проживу остаток жизни. И сколь продлится этот морок. И морок ли это. Ворованное, Саша Александровна, не может быть благословлено, а я ощущаю себя самозванцем, которого вот-вот разоблачат."

"— Остаток жизни, какой бы они ни была, кем бы вы ни были — стариком, красным молодцем или чудищем лесным, вы проведете супругом моим, — медленно, присягая ему, себе на венчание их, торжественно и твердо отчеканила Саша. — Я ведь и сама, похоже, не пойми что — то ли чужое орудие, то ли нечисть, чертей гоняющая, то ли просто очарованная вами девица. Хотя, — добавила она честно, с восторгом наблюдая, как оживает лицо Михаила Алексеевича, — я бы предпочла, чтобы вы остались в том обличье, в котором теперь. Мне даже ваш нос-картошка нравится!

Он невольно рассмеялся, обошел ларь, обнял ее, отчего Саша снова перетекла в разнеженно-трепещущую ипостась.

— Один раз в жизни, — глухо выдохнул он, — я позволю себе быть безрассудным. И буду молиться о том, чтобы вы не пожалели о своем решении ни на минуту.

— Доверимся судьбе, — предложила Саша. — У меня душа разрывается от того, как вы переживаете обо всем. Что толку думать и гадать?

— Вы отважнее меня, — заметил он, и похвала в его голосе пролилась на нее теплым медом, — решительнее и, кажется, мудрее. Что толку было жить так долго, если я со всех сторон проигрываю юной барышне?

Саша, довольная и даже самодовольная, погладила его по могучему плечу:

— Я вас еще заражу лядовской разухабистостью. Была не была, Михаил Алексеевич, и пусть все сомнения унесет ветер.

— Пусть, — согласился он торжественно, наклонился и поцеловал ее.

Саша всегда оставалась равнодушной к ученью — своему ли, чужому.