— Вы выглядите изумительно, Михаил Алексеевич! Больше нет пугавшей меня бледности, темных кругов под глазами, губы порозовели.

— Перестаньте, — засмеялся он, — чувствую себя лошадью на базаре. Саша Александровна, как это вы так ловко прогнали черта?

— И сама не знаю, — она мимолетно погладила его по рукаву, отошла с явной неохотой и села за почти пустой стол, где пылился без дела набор для письма. — Что-то нашло, Михаил Алексеевич. Да еще и сон этот…

— Какой сон?

Она рассказала с явным испугом, будто про настоящее что-то.

А напугать Сашу Александровну было непросто.

Сны ее случались провидческими и прежде, и Гранин слушал, мрачнея.

— Выковал себе меч, что разрушит оковы? — повторил он глухо. — Это был Драго Ружа?

— Да ведь я не видела его прежде — мы никогда не встречались. Только, знаете, меня вдруг переполнила такая уверенность, что черт меня обязательно послушает, вели я ему хоть в пляс вокруг бани пуститься. И что это такое, Михаил Алексеевич? Я теперь ведьма?

— Может, и ведьма, — согласился он, опустился на стул напротив, — но как это возможно? Неужели Драго Ружа умеет творить волшбу на расстоянии? Или он здесь вовсе ни при чем, а сон ваш был просто сном?

— И черт был просто чертом, — согласилась она иронично, — выгнать его взашей — что рассчитать кухарку. Я вот все слушаю себя: вроде обычная Саша, как вчера и позавчера, а вроде и что-то новое во мне появилось. Впрочем, сейчас во мне все так перепутано, что я себя плохо понимаю.

— Мне… — помолчав, тихо спросил Гранин, — следует извиниться?

Она вспыхнула, отвернулась, потом быстро замотала головой.

— Не смейте, — прошептала запальчиво. — Придумали тоже!

Он смотрел на завитки коротких волос, возле розового уха, линию шеи, черную толстую косу, стекающую вниз по простой крестьянской рубахе с вышивкой, округлую щеку, тоже розовую, и ощутил накативший жар пополам с острой тревогой.

Где заканчивалась ее благодарность лекарю и начинались иные чувства?

— Как вы узнали, кто я? — спросил Гранин.

— А вас деревенская ведьма раскрыла, — ответила она тут же, — сын травницы, слова заветные знает! А дальше уж я и сама будто прозрела — и сама себе подивилась: ведь один человек, один! И сразу так спокойно на душе стало — ну хоть мой лекарь не скитался по земле один-одинешенек, не голодал и не терпел лишения.

— Нет, не скитался, — отрешенно согласился Гранин. — Простите, что заставил вас волноваться. Но, признаться, я никак не мог ожидать, что вы будете так сильно тревожиться о старике, с которым были едва-едва знакомы. Это очень меня расстраивало.