Бес повернулся, вопросительно посмотрел на нее — кто это там, типа, голос подает? На его тупой морде вопросительно приподнятые брови над поросячьими малоосмысленными глазками смотрелись весьма комично и неуместно — выражать мысли мимикой было явно не его кредо!

— Я тебе сказал, сука, не вякать! — словами выражать, видимо, тоже.

— Что вы его избиваете, что вам надо от него?

Сашку уже ничего не могло остановить, кроме чего-то радикального вроде кляпа или сотрясения мозга с потерей сознания.

— Скунс! — взревел неудавшийся мим и сказитель. — Успокой ее, а то я прибью на…!

Скунс оказался перед ней в мгновение ока. Как Конек-Горбунок перед какой-то там травой, но не тронул. Орать начал.

Сашка орала в ответ с трехэтажными выкрутасами, пообещав ему кое-что про детородные органы, помянув его родителей, вовремя не сделавших аборт, и огласив план похоронных мероприятий.

Цирк! Митинг за свободу слова!

А Сашке было уже все равно — она уяснила со всей четкостью, что никто просто так ее не отпустит из этого вертепа.

И не просто так не отпустит тоже!

— Успокой ее, Скунс! Что ты с ней бакланишь! — потребовал Бес, не отрываясь от основного занятия — задавания вопросов Ивану и периодического поколачивания его.

А Санька поняла, что этот Скунс ее не ударит, это не беспредельщик Бес, у которого периодически что-то переклинивает в голове, этот осторожный и трусливый, и больше всего он боится неведомого Постного.

«Приезжай — посолим!» — разошлась Сашка.

Она даже не увидела, а ощутила перемену в действии, происходящем за спиной стоявшего перед ней Скунса.

Что-то изменилось!

И, уклоняясь от руки решившегося все же «отшлепать» ее придурка, она пыталась рассмотреть, что происходит с Иваном.

Висевший до сих пор бесформенной боксерской грушей Иван молниеносно подтянулся на связанных руках, зажав под коленом одной ноги шею Беса, коленом второй ноги стремительным движением нанес удар в ухо не успевшему ничего понять братку.

И, зацепившись ступней ноги, удерживающей шею Беса под коленом второй, сжимал все сильнее отключившегося бандюка.

Сашка стала орать еще громче, неся уже все что ни попадя, какую-то ахинею, отвлекая внимание трусоватого Скунса, раздававшего ей пощечины и заводившегося все больше от ее криков. Санька уворачивалась, как могла, но пропускала удары, становившиеся все более тяжелыми и злыми по мере того, как Скунс сатанел.