И вошел в нее.

Он собирался делать это медленно, но она была такая жаркая и распаленная, что он проскользнул внутрь в одно мгновение. Она только ахнула.

– Тебе было больно? - прохрипел он. Она покачала головой и простонала:

– Не останавливайся. Пожалуйста!

– Ни за что, - торжественно пообещал он. - Никогда. Он заработал, и она рванулась навстречу ему, и оба они были настолько возбуждены, что буквально через мгновение оба достигли пика.

И он, переспавший с тысячей женщин, вдруг понял, что он всего-навсего зеленый юнец.

Потому что он ни разу не испытывал ничего подобного. Прежде любило только его тело. Теперь - его душа.

Глава 18

…само собой разумеется.

Из письма Майкла Стерлинга его матери Хелен три года спустя после его отъезда в Индию."

"На следующее утро на душе у Франчески было так скверно, как давно уже не бывало.

Ей хотелось плакать, но даже и плакать не получалось. Слезы - это для невинных, а она уже никогда не сможет так сказать о себе.

Она ненавидела себя в это утро, ненавидела за то, что предала свое сердце, отступилась от всех своих принципов, и для чего? Для безнравственных плотских утех.

Она ненавидела себя за то, что почувствовала влечение к какому-то мужчине, помимо Джона, а больше всего за то, что вчерашний чувственный угар оказался сильнее того, что она когда-либо испытывала с мужем. В ее браке было много смеха и много страсти, но ничего, решительно ничего такого, что подготовило бы ее к восторженному оцепенению, в которое она впала, когда Майкл склонился к ней и принялся нашептывать на ухо совершенно безнравственные вещи.

Или к тому взрыву чувств, который ошеломил ее после того, как он осуществил на деле все те неприличности, о которых шептал ей.

Она ненавидела себя за то, что такое вообще случилось, и особенно за то, что это случилось с Майклом, - именно участие Майкла делало ее вчерашний дурной поступок в три раза хуже.

И она ненавидела Майкла - за то, что он спрашивал ее позволения, что каждый новый шаг он делал не иначе, как убедившись, что она желает того же, и теперь нельзя уговорить себя, что вчерашнее произошло в порыве увлечения, оттого, что она потеряла голову от страсти.

И вот наступило утро, и Франческа понимала, что уже не видит разницы между дурой и трусихой, по крайней мере когда речь идет о ней самой.

Очевидно, она была и дурой, и трусихой одновременно, к тому же слабовольной дурой и трусихой.

Потому что ей хотелось одного - бежать.

У нее не хватало духа принять последствия своих действий.

Что, по совести говоря, следовало бы сделать.

Вместо того она, как и прежде, сбежала.