Навороченная техника какая, практически, как в Германии. Я там бывал, в клиниках. Приходилось.

К другу ездил, к Питеру.

Он тогда там лечился после пожара. Обгорел, пересадки делали, пластику, возвращая прежнее лицо. Я еще прикалывался тогда над ним, предлагал, чтоб пользовался моментом и исправлял недостатки физиономии. Ну что там бабы любят? Подбородок поквадратней, взгляд побрутальней…

Он меня не прикончил в последний раз только потому, что не догнал.

Но было весело. Я развлекся, и ему не дал утонуть в депрессняке.

Так вот, там точно такая же стояла техника.

Я особо в медицинской не шарю, но железо вижу, что хорошее.

Значит, не в районной больничке валяюсь. Это понятно сразу, и без техники, собственно. В палате уютно, на стене плазма висит, мягкий уголок для посетителей, явно не Икея… Значит, дядька постарался, перевез в свою вип-лечебницу для привилегированных особ. А я этого и не помню уже… Видно, переоценил себя, все силы ушли на удержание сознания, пока это было необходимо. А затем… Провал.

Вот понесло же меня из столицы в эту глушь! Только для того, чтоб пулю схватить!

В глазах маман тоже вопрос невысказанный. Типа, какого, собственно, черта тебя, сын мой, в провинцию вынесло? Да еще и прямо на бандитов?

Стойко выдерживаю ее ледяной взгляд, врача не слушаю, смотрю на Лапочку. Она бледная, губки кусает. Глаз с меня не сводит. И шепчет что-то, не решаясь прервать врача. Я понимаю, что она шепчет. «Спасибо».

— Да не спасал я тебя, Лисенок, — не выдерживаю я, отвечаю на невысказанное обожание, с досадой и напором, — случайно получилось! Ты полезла и подставилась! Не надо меня благодарить!

Врач тут же замолкает, смотрит на бледного Лисенка. Маман тоже, приподняв бровь.

— Надо!

Ого! Голос прорезался у нас! И такой непохожий на тот сладкий шепот, с которым она меня трогала буквально десять минут назад, что даже не по себе как-то становится.

Звонкий голос, отчаянье в нем сквозит.

— Надо! Если бы не ты… Вы! Если бы не вы…"

"Она неожиданно закрывает лицо руками, и я залипаю на подрагивающие пальчики. Тонкие и бледные. Руки художника…

— Не я. — Это мой голос да? Такой ровный, равнодушный даже. Ну надо же. Реально вырос, Игорех… — Сама виновата. Подставилась и орала. Говорили тебе, стой и не отсвечивай.

— Но… Я же… — она отводит руки от лица, глаза на мокром месте, огромные такие, жалкие.

Но я не собираюсь жалеть. Надо донести, что из-за нее пулю словил. Чтоб ушла уже отсюда и не провоцировала своими тонкими пальцами и мокрыми губами.

— Полезла сама, пришлось отталкивать. Не хотел я тебя спасать. Не собирался. Я же не дурак. Все. Вали отсюда.

В гробовом молчании слышу ее сдавленное рыдание, а затем лисичка, взмахнув рыжим хвостиком, стремительно выбегает из палаты. И, надеюсь, из моей жизни.