Но арестованный не обратил на окрик никакого внимания и продолжил как ни в чем не бывало:

– …я пошел вольноопределяющимся.

– Как же вы, господин Лыков, благородного сословия и такую награду имеете, а попали к нам? Ай-яй-яй. Ведь за убийство лишат всех прав состояния, пойдете в каторгу кандалами звенеть, вчерашний герой.

– Вас как будто это радует? – усмехнулся новенький. – Рано хороните. Вот увидите, выйду я отсюда на свободу чище снега альпийских вершин.

– Это в каком смысле? – удивился смотритель.

– Из Некрасова цитирую. Не помните?

– Нет.

Лыков приосанился:

– И, содрав гонорар неумеренный,Восклицал мой присяжный поверенный:«Перед вами стоит гражданинЧище снега альпийских вершин!»"

"Смотритель покачал головой:

– Так только в стихах бывает. А в жизни уйти из суда оправданным – редкий случай. Вы бы не обольщались, молодой человек. Это я сейчас с вами так вежливо беседую. А как сломают у вас над головой шпагу[62], по-другому запоете. И я другой тон возьму. Чуть что, сразу розгачей!

– Вот это уж дудки, господин надворный советник. Слишком серьезные люди на меня рассчитывают, чтобы тратить время попусту.

Можем поспорить: больше месяца я тут не проведу. Суд будет скорым и закончится в мою пользу. Ведь свидетелей у полиции нет, все разбежались!

– Не знаете вы нашу полицию, – обрадовался начальник тюрьмы. – Она в таких случаях очень большую ловкость проявляет. Свидетели как чертик из коробочки выскочат. И – по этапу на восток, ха-ха.

– В моем случае не выскочат, – снисходительно ответил загадочный арестант. – Так что продолжайте ваш вежливый тон.

Раздосадованный смотритель вышел, вернее, почти выбежал из комнаты.

Лыкова повели в канцелярию, оттуда в цейхгауз, после чего поместили в камеру. В ней оказалось двое старожилов, которые сразу взяли гостя в оборот: кто? откуда? за что тут?

Новичок рассказал, как было дело, и отправился гулять по коридору. Оба сокамерника вышли с ним на правах чичеронов. Одного звали Федор Урядников, он являлся потомственным почетным гражданином, сыном богатого местного купца. Третий месяц Федор находился под следствием, его обвиняли в растлении несовершеннолетней.

Папаша таскал деньги родителям девицы, те поддавались, и дело должны были прекратить до суда. Плотоугодник оказался молодым, беззлобным и туповатым. Шестнадцатилетняя, но уже прожженная стерва, по его словам, сама заманила сынка богатея в постель. А потом ворвались родители с заранее припасенным околоточным надзирателем, который составил протокол. Побаловался, еловый лоб! Папаша очень сердился и грозил ограничить в наследстве.

Второй сокамерник был неприятнее.