Да?

Мозг взрывается от ужаса! белые звезды гаснут! рушится об голову, как бетонная витрина, кромешная тьма! истекает сливочное масло! — а он с картонкой ловит блик, и у него чешется нога, а почесать некогда.

…но и эта рыжая, сколько я ее ни вызывал, ничего не хотела делать, я из последних сил цеплялся за ее космы, руки выкручивал, не отпускал, потом заметил вдруг, что у нее веснушчатые плечи, и так муторно стало.

Я резко убрал голову от поручня, о который упирался, — висок нудно ныл.

Помню, было мне семь лет, и встреченный на улице Гарик, который чики-брики-таранте, зазвал меня:

— Пойдем покажу чего.

Его «чего» ничего хорошего не обещало, от этого было еще интереснее.

Влезли в кусты, Гарик вытолкнул меня вперед, я увидел мертвую свинью, кажется, она была без головы, я не успел рассмотреть — сразу отвернулся. На свинье, на ее теле, на боку почти ровным кругом, густой нашлепкой копошились несколько сотен опарышей. Они шевелились непрестанно, и это их шевеленье…

…нет, я не могу даже сказать.

Я, да, отвернулся и поспешил под смех Гарика обратно из кустов, еле сдерживая рвоту.

Эти опарыши — их трение — я только и вижу в последние годы, когда воровато смотрю в мельтешащий экран.

Отвратительные немки, говорящие на своем отвратительном языке. На нем только алгебру можно преподавать в школе для недоразвитых.

Белесые скандинавки, с припухшими где надо и не надо телами, бестолковые, словно не знают, что с ними делают, зачем, но и не удивляются этому — ну делают и делают, мало ли что.

Латиноамериканки, которые каждый раз норовят превратиться в трансвеститов и испортить настроение на весь уикенд."

"Польки — какие-то всё время неумытые, будто их нашли на вокзале.

И развороченные так, словно каждая спала не с мужчиной, а с юности жила с оглоблей и любила ее.

Японки, играющие в одну и ту же игру, — каждая тупит взор, как будто ничего этого не видела никогда, и тут вдруг появляются сорок бодрых самураев и быстро удивляют ее сорок раз подряд прямо на лицо.

Наши, с их кисломолочными телами, не знавшими солнца, с их мерзейшей претензией на душевность, которая разъедает любой разврат.

И речь у нас еще хуже, чем у немцев. «О, какой у тебя член». Член у меня? Сука, у меня пулемет Калашникова модернизированный, сейчас я башку тебе расшибу.

Беги отсюда быстро, считаю до тринадцати. Нет, до семи, а то убежишь.

«Твари все, — шептал я, пробираясь к выходу, сделав девять полных кругов. — Твари!» Хотя сам уже знал куда шел, к кому.

Тут недалеко.

Надеюсь, она все-таки не сменила место работы. Сейчас выскажу ей всё.

Побродил по вокзальной площади, пряча глаза от полицаев, но они это сразу секут, меня дважды останавливали, сверяли паспорт с недовольной и одновременно слегка подобострастной личиной, у личины всё еще ныл и ныл висок.