— Боже… Боже… — шепчет она сбито и хрипловато, — это было нечто…

— Да-а-а… — тяну я, приподнимаясь на локтях и глядя в темные безумные глаза, — точно…

— Ты… Я думала, умру… — она сглатывает мучительно медленно, и я тут же испытываю панический страх, глажу ее горло, ища следы своих пальцев. И опасаясь их увидеть…

— Больно? — озабоченно хриплю я, тревожно вглядываясь в ее лицо.

— Что? — она непонимающе хлопает ресницами, — ох… Нет! Нет! Ты что? Я в другом смысле… Это было… Неожиданно. И странно. И удивительно…

— Бля… — откидываюсь на спину, выдыхаю, — не пугай меня так. Хотя… Ты и без того сегодня себя превзошла… Что это было, в коридоре?

— Да дурак какой-то, — она расслабленно перекатывается, кладет щеку мне на грудь, мягко перебирает пальчиками по коже, очерчивая шрамы двухгодичной давности.

Те самые, которые я получил, защищая ее.

— А ты сама хороша, — хмыкаю я, — наверняка посмотрела на него, завела мужика…

— Что мне, и смотреть нельзя, что ли? — фыркает она кошечкой, игриво льнет ко мне.

— Нет, — строго отвечаю я ей, — ты - моя жена, мать моей дочери. Только на меня должна смотреть.

— Деспот. — Торжественно произносит она, — и домашний тиран.

— Не без этого, — усмехаюсь я и тяну ее на себя, чтоб усадить верхом, — снимай эту тряпку, хочу тебя голую.

— Нет… — она смущенно тянет шелк вниз, — не надо.

— Надо, — перехватываю ее пальчики, стягиваю с нее белье. Моя жена до сих пор стесняется своих шрамов. Глупо это и так по-женски. Хоть и говорил ей миллион раз, и доказывал делом, бесконечно обцеловывая каждый шрамик, что она - самая красивая. И не только для меня! Вообще самая красивая! С ней по улице невозможно пройти, так и хочется каждому первому придурку, облизывающему ее взглядом, морду набить. И я периодически эти мероприятия провожу. Но все равно, такие разговоры у нас до сих пор случаются.

— Слушай… — она ерзает на мне мокрой голой промежностью, и я ощущаю, как внизу все становится живее и живее с каждой минутой, — ты не звонил Киту? Как там Марта?

— Они с мелкой к Демону с Лапой погнали, — отвечаю я, — так что до утра им будет явно не до нас. Можем праздновать спокойно. Ниже спустись.

— Почему ты ее все время Лапой зовешь? - обидчиво дует губы моя Чертовка, моя женщина, которую я завоевывал не хуже, чем Менелай Трою. И с куда большим успехом, кстати.

Хотя бы потому, что Елена Менелая не любила.

А Чертовка, несмотря на все обиды, была от меня без ума. Только это и помогло, кстати. если б не любила, фиг бы пустила к себе.

Тогда, практически два года назад, она, вообразив себе какие-то обиды, жестко меня просадила, отказавшись общаться и не пуская к телу.