Полину он, кажется, очень любил. Страдал же по ней после ее ухода.

Или просто уже подходила старость, и он понимал, что все, время уходит, впереди болезни и немощь. На Полину он мог рассчитывать. И был прав – заботливая была женщина, хозяйственная. И еще – очень здоровая. После болезни мамы он стал бояться больных. По всем законам справедливости она должна была уйти позже отца. А как вышло? Ушла первой – крепкая деревенская женщина. Сгорела в два месяца.

Наверное, он понимал, что жениться в третий раз неприлично. А значит, и понимал, что остался один, и ему стало страшно. Не по Полине он выл – по себе.

Лагутин слышал, как на кухне льется вода и тихонько позвякивают кастрюли. Но выходить из комнаты не хотелось. И разговаривать не хотелось – совсем. И видеть кого-то тоже. Даже эту тихую и почти незаметную, молчаливую Нину, которой он был страшно благодарен за все – за сегодняшний день, за отца. И за то, что она так тихо возится на кухне – наверняка готовит на поминки. Как родной и близкий его семье человек. Хотя… Какая у него семья? Нет у него семьи. И вообще никого нет. Он волк-одиночка. Ну или кролик – какой он волк?

Он уснул и спал до утра. А когда проснулся, за окном было довольно светло – значит, утро. Значит, вставать. Значит… Сегодня похороны его отца. Это значит, что сегодня он окончательно простится со своей прежней жизнью. И никого из нее не останется – теперь уже навсегда.

Нина встретила его на кухне – одетая в черное платье, с широкой черной лентой на волосах.

Она коротко и тревожно глянула на Лагутина и без слов поставила перед ним чай и тарелку с бутербродами. На тарелке стопкой лежали блины, испеченные на поминки.

Быстро глотнув чаю, и, несмотря на протесты Нины, решительно отказавшись от бутербродов, Лагутин быстро оделся, и они вышли из дому.

У больничного морга робко стояла жалкая кучка людей. Он никого не узнавал – узнала Нина, к которой тут же бросилась полная женщина в темном пальто с облезлым меховым воротником и высокой вязаной шапке. «Такие пальто и шапки из мохера носили сто лет назад, – подумал Лагутин, – еще в советские допотопные времена».

Женщина обнялась с Ниной и подошла к Лагутину.

– Ну здравствуй, Алексей! – прищурилась она, внимательно и строго оглядывая его.

Он вспомнил: тетя Катя, вдова дяди Шуры, того самого отцовского брата. Он не видел ее еще с похорон матери – значит, много лет назад. Тогда, на маминых похоронах, мощная, громкая и языкатая Катя была совсем молодой – моложе сегодняшнего Лагутина. Кажется, у нее была дочь. Или нет? Лагутин не вспомнил и спрашивать, естественно, не стал – боялся что-то напутать.

Тетя Катя продолжала буравить Лагутина острым, недобрым взглядом – понятное дело, осуждает: бросил немощного старика. Не сын, а дерьмо.