И Арман заставляет его дать слово, что тогда кровь за кровь, а остальное не про него.

– А это кто, Эбнер? – чуть не влетела я лбом в экран, стараясь увидеть того, кто лишь мелькнул.

– Да, он был там нейтральным наблюдателем и экспертом международного права. И вот когда, именно он указанные Арманом условия выложил в виде оформленных бумаг, старый лис, наверно, смекнул: а не пытаются ли его провести. Но вида не подал.

– Но отец ещё жив, – выдохнула я и поставила на паузу. Слишком страшно. Меня аж трясло.

Я налила себе воды. Разрешила Роману Валентиновичу закурить. Открыла окно.

"

"– Да, жив. Но в документы надо было вписать имена. И Романов, глумливо смеясь, велел вписать именно Армана, а не Зверя, и поставил свои подписи. Сказал: бумага всё стерпит, а вот ты теперь попробуй выстрели, – выпустил он дым в окно. – У тебя будет всего один шанс.

– И Арман…

– Смотри, – выпустил Валентиныч дым в окно.

Я выдохнула, прежде чем продолжить просмотр. Мне казалось, что это решается моя судьба, что на этой казни я. Но нажала клавишу. Я должна пройти это до конца и отпустить.

И запись пошла. Камера привычно задрожала.

Угол обзора был неважный.

Да и качество такое, что хотелось оператора распять. Но, спасибо, что и это было. А было обыденно и страшно. Именно своей обыденностью и страшно. Я представляла себе всё совсем не так. Как-то торжественно, театрально, знаково. Эпично. А было буднично.

Арман попросил поднять их с колен. И их подняли.

Отец снял пальто и отбросил его в сторону.

Мужик, что держал Армана на мушке, передал пистолет Валентинычу. И я видела, как тот оставил в магазине один патрон, дослал его в патронник и подал Арману.

Один патрон. Один выстрел.

Всего один короткий выстрел, длиною в целую жизнь.

Арман зажал ствол одной рукой и поднял. И его рука не дрожала. Ровно и чётко целилась в грудь.

Но я во все глаза теперь смотрела на отца. И их застилали слёзы.

О чём он думает сейчас? Молится? Просит прощения? Может, уговаривает друга передумать?

А он смотрел исподлобья. Спокойно и прямо.

– Прости, – сказал Арман.

И отец что-то ответил, глядя на него не моргая.

Едва заметно качнулась голова, словно он кивнул. Или мне показалось?

И в ту же секунду дёрнулся ствол в руке Армана.

Отец покачнулся.

А потом упал навзничь.

На грязном снегу расплывалось кровавое пятно.

А он посмотрел последний раз в небо. Закрыл глаза. И замолчал.

Навсегда…

Запись оборвалась. Пустой экран зарябил.

– Что он сказал? – закрыла я лицо руками.

– Иуда, – тихо прозвучал голос Валентиныча совсем рядом.

И меня словно полоснуло по-живому. Иуда?! Чёрт тебя побери, отец! Он сделал всё, как ты просил, он… Меня душили слёзы. А ты… Всё что ты мог сказать ему напоследок, это назвать его Иуда, сукин ты сын? Это жестоко. Это несправедливо.