Спускаемся с крыльца.

— Кого там нелёгкая занесла?

— Ну кого… Айдарова младшего. В перспективе — на пятнадцать суток за дебош.

Врастаю в асфальт.

— Так. Пошел он в пень. Пусть сидит.

— Лёва… не горячись.

— Нет, я сказал. Влетел, пусть, скотина такая, отхватывает свои пятнадцать суток! Как еще его воспитать?

— Да я ж непротив, Лев. Пусть бы сидел. Но ведь из академии отчислят, если привод официально оформят. Они же обязаны сообщить.

— Пусть валит в армию! Задрал…

— Давай я ему лучше челюсть выбью?

— А давай! — хмыкаю я. — Прессанем поросёнка этого.

Здороваемся с летёхой на проходной.

— Ну, наконец-то! Забирайте своего малахольного! — с облегчением выдыхает он.

— Кр-р-ругом тайга, а бурые медведи, осатанели, стало быть весна-а-а! — слышу нахальный тенор брата, распевающего шансон.

Естественно, чтобы побесить ментов.

Он отлично поёт, но обычно совсем другой репертуар.

— Э, Айдаров! Заткнись уже, а! — одергивают его менты. — Не в душе.

— Ну позвоните брату, мужики.

— Да, позвонили уже. Припухни там!

Останавливаемся перед обезьянником.

Замолкает, скалясь своей белоснежной улыбкой.

Мы похожи. Только он потемнее и чуть резче черты лица. Губы разбиты, на скуле ссадина. Крассава…

Ну, главное, зубы целые.

— Привет, братишка! — поднимает он руки, закованные в наручники.

— За что его, мужики?

— За драку.

— Никого не покалечил?

— Да их двое было, брат.

— Я не тебя спросил, — цежу я зло.

— Сцепился с вышибалами. Заявление не писали. Забираете?

— Наручники не снимай. Потом верну.

— Чой то? — подозрительно прищуривается Женька.

— Так топить проще оборзевших первокурсников.

— Да ладно, Лёва. Рука выбита, ноет, ужас просто.

Снимаю с него наручники.

— А гитару?

Ему отдают.

— Ну, я пошел?

— Не. Никуда ты не пошел, — перехватывает его Медведь за шкирку.

Выводим его на улицу.

— Дайте сигарету, а?

— Не курим, — рычу я.

— Брат, не злись… — обезоруживающе улыбается Женька. — Я был прав, а они нет.

— Жень, ты зае… — сжимая кулаки замахиваюсь. Толкаю кулаком в грудь.

Сдаваясь, раскрывает капитулирующе ладони.

— Знаю! Клянусь — последний раз.

— Айдаров Лев Михайлович?

Незнакомый мужской голос за спиной.

Оборачиваемся все втроем…

— Да.

Оглядываю двух «братков».

— Отойдём?

Не нравятся мне они…

— Здесь говори.

Тот, что обратился ко мне недовольно морщится.

— Тебе просили передать, чтобы ты не вмешивался в дела серьёзных людей.

— Точнее давай, у меня работа такая — в дела серьёзных людей вмешиваться.

— Это по поводу квартиры на Ростовской.

Переглядываемся с Медведем.

— А кто передал?

— Серьёзный человек.

— Любой серьёзный человек этого города не парясь назовёт своё имя. Кто?

— Послушай, опер… у тебя же есть дочь…

В моих глазах темнеет.