Эти презенты-прогрессивы ни фига не презенты, я вам скажу.

— Что-то я не пойму — нахмурился сосед.

— Видел я вашего Рехона, как вас сейчас. Более того, сидел сегодня утром и имел с ним довольно обстоятельную беседу."

"Сначала я испугался, что Васильич прямо сейчас отдаст Богу душу. Или не ему, но точно кому-то что-то отдаст. Потому что обычно с такими широко распахнутыми глазами сидят в предынсультном состоянии. Хоть проси соседа улыбнуться и поднять руку.

А вот когда он вскочил, по-молодецки обежал стол и схватил меня, я вспомнил, что правцы необычайно сильны. Да, обычно проявляют свою мощь под нашим солнышком, но, видимо, сосед заполнил батареи до отказа прежде.

Потому что по шкале, где ноль — это был смущенный Митя, а десять — счастливый Анфалар, который давно не видел друга, объятия Васильича тянули на твердую восьмерку. Что, понятное дело, моим захрустевшим позвонкам не особо понравилось.

Что все же компенсировало неудобство — слабое восполнение хиста. Вот сразу видно хорошего человека. Еще «спасибо» не успел сказать, а уже благодарен.

— Живой? Здоровый? Это сколько же ему сейчас? Что он говорит? Помнит меня?

Васильич засыпал вопросами, поэтому первую минуту я лишь кивал либо мотал головой.

Пока наконец не удалось отстраниться. Только после этого я стал осторожно выдавать информацию, которую услышал от Рехона. Понятное дело, что не всю. Но самую суть я все же выложил — его, Васильича, сын, наемник на службе у господаря, да вдобавок ко всему довольно сильно проклятый товарищ. Так, что даже лица его не разглядишь.

Правда, с соседом сейчас было бесполезно разговаривать. Любые сведения, пусть и не самые приятные, он встречал с улыбкой сумасшедшего. А когда я закончил, вновь схватил меня, чтобы повысить свою отметку на шкале объятий до девятки.

— Федор Васильевич, вы точно услышали все, что я сказал?

— Да. Ты не понимаешь самого главного, Матвей. Мой сын жив! Может ли быть что-то важнее этого? Я помню его совсем малюткой. Я сам растил его, учил держать меч, объяснял, как отличать ядовитые растения от съедобных, поил горьким снадобьем, когда он болел, носил на этих вот руках. И теперь ты говоришь, что мой мальчик жив. Разве может быть в жизни большее счастье?

— Не знаю. Наверное, нет, — честно признался я.

— Федор Васильич, но ради вашей же возможной встречи, отпустите меня. Пожалуйста.

— Да, извини.

— На повестке дня другой вопрос…

— Как спасти моего мальчика, — закивал сосед. — Как перетянуть его обратно. Может, можно будет договориться с каким-нибудь чуром, чтобы…

— Думаю, проклятых не просто так игнорируют. И даже если Рехон пойдет со мной для нахождения прохода, то все закончится довольно прозаично — чуры отвернутся уже от того, кто его привел. К тому же, у меня имеется более надежный и простой вариант.