Это словно удар в живот, от которого внутренности скручивает в жгуты, а легкие превращаются в громко лопнувший пакет из-под чипсов, сплющиваются, теряя способность давать телу живительный кислород. Я судорожно вдыхаю, но ничего не получается: воздух копится в горле, обжигает небо адовой смесью рваного злого дыхания Олега и моих собственных непроизнесенных слов: «Он знает, он знает, он все знает…»"

"— Зачем ты к нему? – Муж тянет мою голову, больно соединяет наши лбы, скрипит зубами, сдерживая злость.

— Отпусти, - пытаюсь вырваться я, но ничего не получается. Вздох, после которого мир на мгновение наполняется красками, и снова – до головокружения холостая работа легких.

– Ты делаешь мне больно, Олег!

От отпускает, и я прикладываю ладони к щекам, пытаясь их остудить. Его руки висят вдоль тела, но я до сих пор чувствую пальцы, вдавливающие щеки так сильно, что кожа лопается изнутри.

Когда его люди видели меня у Кая? В тот день, когда его избыли? Или на следующий, когда я приехала сама?

— Да, я натравил на него зверей, - говорит Олег, потирая лоб. – Потому что урод заслужил. Но мне и в страшном мне не могло присниться, что моя собственная жена буде зализывать ему раны.

Это даже вслух произносить смешно!

«Моя собственная жена…»

Олег сказал так много обидных слов, но мое сознание отчаянно цепляется именно в эти, совершенно нейтральные. Его собственная жена. Его придаток.

Собственная – от слова «собственность».

— Они могли его убить! – оглушая саму себя, взрываюсь я. – Ты хотя бы об этом подумал?!

— Я подумал о том, чтобы защитить себя от альфонсов, которые мало того, что трахают мою дочь, так еще хотят поиметь и меня!

— «Тебя, «твою», «мою», - перечисляю я, вскидывая руки перед несуществующей публикой.

– А когда же будем «мы», Олег? Когда будет «наша» семья? «Наши» решения и «наши» мечты?

— Как только ты перестанешь корчить из себя святую, Даниэла, и демонстративно подтирать сопли смазливым мальчикам.

Он прекрасно знает, что именно эти слова жалят больнее всего, но намеренно облекает их в глазурь из отборного сарказма.

Телефон вторгается в нашу первую семейную ссору и Олег, глянув на экран, взглядом дает понять, что не ответит, пока я рядом. Но на прощанье, перед тем, как я выхожу из кабинета, добавляет вдогонку:

— Я сыт твоими фокусами, Даниэла.

Тема детей закрыта и зацементирована.

Я иду по дому, раскачиваясь из стороны в сторону так сильно, что мебель ударяет то в бедро, то в плечо. На автомате ставлю ногу на первую ступеньку, просто потому, что физическая память знает, что она здесь есть. Переставляю ноги к входной двери, чувствуя себя заводной механической игрушкой, которую ребенок оставил без присмотра - и она в один единственный проблеск разума вдруг увидела путь к свободе.