И злость, и презрение, которые расстреливают меня частой автоматной очередью. – В засраную «однушку»? На нищенскую зарплату? Сама на что жить будешь? Ты же завтра прибежишь, когда деньги кончатся на шмотки, салоны и загулы. Предупреждаю, - Никольский выходит из-за стола, становится прямо передо мной, хоть каждое его слово – для дочери, - хочешь идти с ним – иди, но я больше ни рубля тебе не дам. Даже если будешь с голоду подыхать. А ты, - теперь уже ко мне, - слушай внимательно и постарайся понять своим скудным умом: мое предложение сейчас – последнее. Я не бросаю слов на ветер, мелкий выблядок, и держу обещание. Всегда. Пол «лимона» зелени сейчас, чтобы ты свалил туда, откуда я даже твой вонючий запах не услышу, или забирай ее – и убирайтесь оба. И больше ничего от меня, ни копейки, ни помощи. Ни-че-го.

Я сжимаю кулак.

Улыбаюсь.

И вваливаю ему от всей души, прямо снизу-вверх, под челюсть, так, что Никольский заваливается назад. Это совсем не то, что я хочу с ним сделать, но это намного больше, чем то, на что он думал, я осмелюсь.

— Это тебе за выблядка. – Мой голос звенит в полной тишине, потому что никто – вообще никто – не произносит ни звука. Даже Никольский только скалит окровавленные зубы и подтирает розовую слюну рукавом наверняка охеренно дорогой рубашки. – В следующий раз я тебе эти слова из глотки прямо с языком вырву, хозяин, блядь, жизни.

Поворачиваюсь на пятках – и уебываю на хер. И мне плевать, достанет ли он из стола пистолет – наверняка ведь лежит там какой-то крутой «ствол» как раз для такого случая – выстрелит ли мне в спину. Плевать, побежит ли Ляля следом, но лучше бы она осталась, потому что на хер мне не нужна, тем более, как жена.

Но если бы случилось чудо, и Даниэла…

Я бы взял ее на руки и вынес из этой вонючей жизни, где совершенно не стоящий ее мужик смахивает ее такую узкую ладошку со своего сраного плеча.

Глава шестая: Даниэла

«Мужчины разберутся сами…»

Его слова пульсируют в моих ушах. И мир стремительно, словно я села на сумасшедший аттракцион, раскачивается все сильнее и сильнее, и, наконец, переворачивается вверх ногами. Или, точнее, становится на свое место.

Я всегда мысленно называла его «мальчик». Сама не знаю почему. Хотя нет, конечно же, я знаю, но эта правда – хуже отравы. Потому что от «мальчика» я еще могу защититься, потому что «мальчик» - это блажь, просто красивая картинка, паренек, которых я десятками нанимаю, словно заводных марионеток, вышагивать по подиуму в созданных мною вещах.

А куда деться от мужчины? Такого зрелого уже мужчины?

Олег хватает телефон, и я с трудом, но все же сдерживаю его руку.

— Не надо, пусть уходят.

Оля выбегает следом за Каем, дверь печально тянет в сторону, и я медлю, зачем-то ловлю взглядом широкую напряженную спину, мягкий пружинистый шаг.