– В таком случае проводи ее в оранжерею без двадцати десять и прихвати с собой отпечатанные документы на подпись. – Он кинул взгляд на настенные часы. – Отпечатать их, наверное, можешь и утром, ведь ты не смыкал глаз без малого сорок часов. Тебе надо выспаться.

Это неожиданное проявление заботы так меня растрогало, что, будь я собакой, завилял бы хвостом и лизнул его в нос. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я просто таял от умиления. Поражало и другое: священнодействуя в оранжерее с девяти до одиннадцати утра, Вулф разрешал себя беспокоить лишь в случае стихийного бедствия, а вот сейчас не пожелал откладывать нотариальное заверение наших письменных показаний до одиннадцати часов, когда спускался из оранжереи.

Скользнув под одеяло и выключив свет, я начал ломать голову над тем, когда лучше просить Вулфа повысить мне жалованье, сейчас или в конце года, но в итоге заснул, так и не придя к определенному выводу.

Как я ни пытался, так и не сумел убедить себя в необходимости переложить вину на Сью. Я все еще продолжал занимать выжидательную позицию, когда в четверг, позавтракав, позвонил Лайле Пинелли, которая служит секретаршей в одном из административных зданий на Восьмой авеню и, возможно, добавляет пару баксов, работая в качестве нотариуса.

Сами по себе наши с Вулфом официальные письменные показания ни к чему меня не обязывали. Все зависело от решения, как нам действовать дальше. Лайла Пинелли быстро приехала, откликнувшись на мою просьбу, и я проводил ее наверх, в оранжерею. Несмотря на то что время поджимало, Лайла, никогда прежде не видевшая орхидей, как и любой нормальный человек, пришла в восторг при виде стоявших на скамейках горшков с изумительными цветами – от маленьких изящных онцидиумов до больших ярких и крикливых лелиокаттлей. В итоге она покинула оранжерею уже в одиннадцатом часу. Расплатившись с ней, я проводил ее к двери, вернулся в кабинет и запер документы в сейф."

"Хотя, как я уже говорил, мне так и не удалось убедить себя в необходимости переложить вину на Сью, все-таки это случилось. В десять минут двенадцатого, когда Вулф, который только что спустился из оранжереи и сидел теперь за столом, просматривая утреннюю почту, а я разбирал принесенные им карточки с данными о проращивании луковиц, в дверь позвонили.

Я вышел в прихожую, посмотрел сквозь одностороннюю стеклянную панель на незваного гостя, вернулся в кабинет и сказал:

– Это Кремер. Я, пожалуй, спрячусь в подвале.

– Проклятье! – процедил Вулф. – Впрочем, будь что будет.

– По-моему, еще не принят закон, который обязывал бы нас отпирать всякому, кто звонит в дверь, – пробормотал я. – Не так ли?

– Так. Впусти его.