Быстрей закончим, скорей в путь двинемся, – не глядя на напарника, ответил Калюжный.

Рогуля выругался, вылез из долбленки, пошарил под доской кормового сиденья и вытащил небольшой топор.

Вдвоем работа пошла куда спорее. Рогуля подрубал молодые осинки и елочки. Калюжный плотно обставлял ими фюзеляж, прятал антенну.

– Вот, порядок. Теперь он не виден ни с земли, ни с воздуха.

– Тому, кто искать его не будет, может, и не виден. – И Рогуля недоверчиво покосился на самолет, надежно заваленный сучьями, ельником и сухим камышом.

– Ты где его оставил? – спросил Калюжный, когда они, стороной минуя Винокурню и обе дамбы, толкались в два шеста к усадьбам заброшенного хутора, где оставили лошадей.

– На телегу положил. Тяжелый. Видать, командование хорошо летчиков кормит. А?

– Я не летчик, я – стрелок.

– И что, у тебя паек другой был? У тебя вот тоже патрет широкий. – И Рогуля посмотрел на Калюжного так, как будто сравнивал его с тем, кого только что уложил на свою телегу, прикрыв немецким одеялом. – И потом, ты ж тоже летал!"

"– Я – стрелок. Я лечу как пассажир. В бою работаю совсем немного. Несколько очередей – и вся моя война. А командир постоянно в напряжении. Вначале взлет. С полным боекомплектом – это тебе не из окопа выскочить… А там сразу – в строй. И держи порядок до самой линии фронта. Над передовой смотри, чтобы тебя не сбили зенитки. Разорвался, к примеру, зенитный снаряд, так ты, если опытный пилот и не трус, машину к нему бросай. Осколки – это уже не так страшно. Страшно, если тебя зенитки от строя отобьют и уже прицельно, одного, добивать начнут. Зенитный снаряд опасен при прямом попадании. Потом – выход на цель и штурмовка. И опять – смотри в оба, чтобы и порядок в строю держать, и чтобы тебя немецкие истребители на встречном курсе не свалили. А мое дело – верхнюю полусферу прикрывать да по сторонам головой крутить и докладывать командиру, если вдруг появятся «мессеры».

– И много ты этих «мессеров» сбил?

– Двух сбил. А много это или мало, смотря как считать. Да, одного командир снес! Мы тогда работали над переправой. Построили «карусель» и пошли долбить понтоны и колонну грузовиков. А немец, шустрый такой, гад, вскочил в строй и уже начал нашему ведущему в хвост пристраиваться. Иван Тимофеевич как дал из всех бортовых огневых систем – так и отлетели плоскости у того ганса.

– Послушать тебя, Стрелок, так только вы их и сбивали. А сколько мне наблюдать пришлось, так всегда падали наши. Схватились, завертелись, глядишь, пошел один вниз, задымил. Немцы регочут, рады. Рус капут!

– Сбивали и нас. Нас четыре раза валили. На четвертом командир погиб. И мне бы конец, если бы не Лида.

– Да. Судьба. А ведь ты ее бомбил. Лиду с дитем. Всю ее родню, всю деревню там, на Яровщинском большаке, положил.