Значит, в 1915 году ему было всего восемнадцть. Ну что ж…

– Вы согласны с тем, что Лили Понс убил Бернар Клеман?

– Нет.

– Почему?

Жан закусил губу.

– Думаю, это была их идея. – Он выразительно покосился на дверь, в которую только что вышел его отец.

– Предложить маньяку Бернару Клемана в качестве убийцы?

– Да. Только у них ничего не вышло, раз я получил письмо.

Амалия вздохнула.

– Это правда, что вы видели убийцу, Жан?

– Да. Он прятался за ширмой, а потом бросился бежать.

Баронесса Корф сощурилась, припоминая фотографии, сделанные Габриэлем Форе.

– За лаковой китайской ширмой, которая стояла в спальне?

– Да.

– Давайте все-таки по порядку. Как вы вообще познакомились с Лили Понс?

– Пришел на ее представление. Она пела «Историю одной любви» и в конце песни обратилась ко мне.

– В каком смысле?

– Ах да, вы, наверное, не знаете эту песенку. Она очень смешная.

Жан поднялся с места, достал пластинку и завел патефон. Выразительный женский голос задорно запел:

Сидел на крыше черный котИ яростно мяукал.Весну учуяв, сумасбродХвостом по крыше стукал.Глаза сверкали злым огнем,Треща, усы искрились,Ночь закипала страстью в нем,Луна над ним светилась.

Ее он ждал, ее одну,Сиамку молодую,Он воспевал любовь, веснуИ жаждал поцелуя.Чу! Звук шагов, и вот она,Любимая сиамка!Идет она, но не одна!Ах, самка! Ах ты, хамка!От ревности дымится кот,Проснулась в нем собака,Котов в нокаут он кладетИ тем кончает драку.Теперь сидит он среди нас,Трубой печною бредит,Соперникам дает он в глазИ красным носом светит.Амалия подумала, что она все-таки далека от кафешантанного искусства. Но для Жана, судя по счастливому выражению его лица, эта песня значила очень многое.

– Полное ее название – «История одной любви, или Предыдущая жизнь нашего общего знакомого», – пояснил он. – Исполняя песню, Лили ходила между столиками и последний куплет пела, обращаясь к кому-то одному… В тот раз это оказался я. Мне было немножко неловко… там довольно фамильярные слова… но Лили была так хороша, что я совершенно растаял. Потом я пошел к ней за кулисы и представился… Я ни на что не рассчитывал, конечно. Мне было вполне достаточно ее дружбы…

– Скажите, какое впечатление она на вас производила?

– Она была добрая, – подумав, ответил Жан.

Амалия вопросительно вскинула брови. – Я хочу сказать, она была добрая изначально… но эстрада внушила ей, что доброй быть нельзя, что свое надо вырывать с боем, и для этого хороши любые методы… То, что о ней говорят – что она была жестокой, злой, бессердечной, – это все было наносное, ненастоящее. Она умела сочувствовать чужому горю… к примеру, она очень расстроилась, когда тот бедолага умер в замке.

– Лоран Тервиль?"

"– Не помню, как его звали.