— Здравствуйте.

— Вернулся?

— Как видите.

— Дурь из тебя там выбили.

Ельцов усмехнулся.

— Чего молчишь? Обижен. На кого, на партию обижен? Наказали тебя? Да, наказали, но для твоей же пользы. Работаешь?

— Работаю.

Злость медленно поднималась, захлестывая сердце.

— Кем работаешь?

— Тренером.

— Пристроился, значит, на легкие хлеба. А почему на БАМ не поехал или на Тайшет?

— Вы что-то путаете. Тайшет давно построили…

— Не лови меня на мелочах, ишь ты! Тайшет — это иносказательно. Пришел бы ко мне, я тебе помог бы на грандиозную стройку на Диксоне попасть.

Повкалывал, трудом смыл пятно, авторитет в коллективе заработал, в партию вступил бы."

"К бровке тротуара подъехал «Москвич», из его открытого окна магнитофонный голос Аркаши Северного пропел:

Ведь я институтка,Я дочь камергера…— Гадость какая, — сказал главный, — что поют, что слушают! А может, тебе нравится?

— Нравится, очень нравится.

— Не наш ты, я за тобой давно это приметил. Не наш, — печально изрек главный.

— Это точно. Не ваш я. Только, к сожалению, долго сам этого не знал. А то бы от армии закосил да в Африке с автоматом не бегал.

Поздно я понял, что не ваш. А на партию вашу я положил с прибором.

Ельцов повернулся и пошел через улицу.

— Гнилой ты! Гнилой! — в спину ему крикнул главный.

Но Ельцов уже перешел улицу. И она, как пограничная река, вновь разделила прошлое и настоящее. На той стороне осталась редакция с бегущей на фронтоне строкой, повествующей, что народ и партия едины, главный редактор с алым депутатским значком на лацкане номенклатурного костюма, утренние мрачные мысли.

Он перешел реку и шагнул в другой мир. И в мире этом стояли у памятника Пушкину «часовые любви», в нетерпеливом ожидании сидели на лавочках хитроглазые пожилые дамы, забавный парень в джинсах играл с ушастой таксой.

— Ушел, оставив за собой выжженную землю, — вслух подумал Ельцов.

— Вы это мне? — повернулась к нему миловидная женщина.

— Нет. Я просто вспомнил Пушкина.

— Что-то я не припоминаю этих строк.

— Я тоже.

Он быстро шел по улице Горького. Миновал ресторан ВТО, Елисеевский и свернул в Козицкий переулок.

Золотой жил на Вахрушенке. Когда-то это был самый жиганский центровой район.

Много лет назад, до всяких там революций и прочих неприятностей, купец Вахрушин построил здесь доходные дома. Селился в них небогатый служивый люд, хозяева мелких лавочек. В глухих закоулках бесконечного двора, соединенного арками, жили московские люмпены: мелкие ремесленники, извозчики, трактирные половые, банщики.

Дурная слава была у Вахрушенки. Пережила она революции и войны и осталась все тем же жиганским местом в самом центре столицы развитого социализма.

Золотой жил на так называемом заднем дворе.