С каким-то злым напором он не очищался, а сводил счеты со всеми: Шориным, Рытовым, Зельдиным, Филином. Словно они были виноваты в его сердечной болезни. Он не рассказывал — стучал на них, чего никогда не делал в прошлой жизни. Особенно зло он говорил о Рытове. Потому что боялся и поэтому ненавидел его.

Он говорил, и сердце начало успокаиваться.

«Неужели и впрямь сбросил с плеча все дерьмо и полегчало?» — подумал он.

— Все, ребята. — Он откинулся к стене.

— Вставай, — сказал Махаон.

— Зачем?

— Теперь ты все это на бумаге напишешь.

— Зачем?

— Это наше дело.

— Давай, давай, — впервые вмешался в разговор Ельцов, — пленка одно, а бумага — совсем другое.

В соседней комнате часы пробили три раза.

— Ну что ж, — усмехнулся Ястреб, — нынче вы банкуете.

Он открыл шкаф, достал бумагу.

— Писать, как говорил?

— Молодец, Ястреб, понял главное.

Он начал писать, и яростная радость охватила его. Сердце практически успокоилось, хотя Ястреб еще не выпил лекарство. И он вновь почувствовал собственную силу.

Ну что, суки, урыть его решили, с пленкой и бумажками к прокурору пойти? Нет, не выйдет. Заделаю я вас сегодня, заделаю. Сейчас он закончит писать и усталый, больной все-таки, в кресло усядется. А там, между подушкой и спинкой, рукоятка торчит. Простенькая такая, со звездочкой по центру. «Тэтэшник» там, «тэтэшник». Он его вынет и уложит этих козлов на пол, ребятам вызвонит, те приедут и отвезут их в карьер песчаный за станцией Кучино, там и оставят. Второй раз, Махаон, смерть не обманешь. Если она к тебе разок подошла, то будет все время рядом ходить. Минутку свою ждать. А вот и пришла минутка эта.

Сейчас, сейчас. Узнаете вы, волчары позорные, кто такой Леня Сретенский. А грешок он отмолит, Матерь Божья добрая, а Бог не прокурор. Простят. Немного осталось, совсем немного, с каждой буквочкой приближается смертушка Махаона и Ельцова.

Но вдруг чуть закружилась голова, и горячий пот потек по спине. Сердце рухнуло в пропасть, а вслед за ним полетел и он. Внезапно Ястреб, словно ребенок, ойкнул, рукой взмахнул смешно и рухнул со стула на пол. Ельцов наклонился над ним, взял руку, пытаясь нащупать пульс, но его не было.

— По-моему, он готов, — сказал он.

— Бог не фраер, — облегченно заметил Махаон, — он все видит. Давай, Юра, бери бумажки, линять надо. Ты перчатки не снимал?

— Нет.

— Это правильно. Пошли.

Они осторожно вышли из дверей. Махаон спустился на лифте, а Ельцов пешком. Встретились у машины.

По дороге на Сретенку молчали. Махаон курил, отрешенно глядел в окно. Ельцов нарочито внимательно следил за дорогой. Его не терзало раскаяние. Только вдруг, склонившись над телом Ястреба, он понял, какая тонкая грань, зыбкая и непрочная, отрезает поступок от преступления.