Лифт работал, и, как ни странно, стены его были без наскальной живописи.

Ельцов поднялся на четвертый этаж, взглянул на номер квартиры и нажал кнопку звонка. Тихо. Ни звука.

Тогда он постучал кулаком в дверь и прислушался. Заливисто затявкала собака, потом послышались тяжелые шаги.

— Кто? — спросил хриплый голос за дверью.

— Свои, Витя, свои.

Скрипнул замок, и распахнулась дверь. На пороге стояло некое подобие человека, в синих семейных трусах, грязной майке, с разбитым опухшим лицом.

— Вы Кретов?

— Я, товарищ полковник.

— Значит, узнал меня?

— Так точно, вы начальник МУРа полковник Ельцов.

— Ну что же, тогда можно сразу перейти к делу. Я могу войти?

— Конечно. Только пойдемте на кухню, у меня в комнатах…

— Понятно.

Ельцов прошел на кухню — чистую и прибранную и сел на табуретку, похожую на трехногого паука. Косматый маленький песик подскочил к нему, поставил лапы на его ногу.

Ельцов наклонился и взял собачку на руки.

— Ну что, хороший мой? Что?

Песик преданно заскулил и начал облизывать щеку полковника.

— Славный у тебя пес, Кретов. Любит тебя?

— А кому же еще меня любить, товарищ полковник? — Когда заговорили о собаке, голос Кретова стал нежным и мягким.

— Хорош! — Ельцов внимательно посмотрел на опухшую разбитую рожу Витьки. — Хорош. Такое лицо, братец Кретов, в штанах носить надо. Что, асфальтовая болезнь?

— Упал я вчера.

— Ишь, как у тебя руки-то трясутся. С острова Большой Бодун приехал?

— Было дело.

— Похмелись, иначе умрешь, не дай бог.

— Нечем, — жалобно выдохнул Витька.

— Стакан есть?

— Конечно.

— Давай.

Кретов открыл шкафчик над газовой плитой, вынул из него стакан, поставил на стол.

Ельцов взял его в руку.

На удивление, стакан оказался безукоризненно чистым. И вообще эта прибранная кухня, чистая посуда, незахламленный коридор никак не вязались с внешним видом хозяина.

Ельцов достал из кармана пиджака фляжку коньяка. Кретов смотрел на нее не верящими своему счастью глазами и шумно сглатывал слюну, двигая кадыком.

Ельцов налил полный стакан, поставил фляжку на стол.

— Прими, страдалец.

У Витьки так тряслись руки, что он не мог поднять стакан. Он подвинул его к себе, наклонился и сделал первый небольшой глоток, откинулся, закрыл глаза.

Горло перехватил спазм. Все внутри протестовало, не хотело принимать жгучую жидкость

— Ты, братец Кретов, видать здорово огорчил организм. Не хочет он принимать коньячок-то, — брезгливо сказал Игорь Дмитриевич.

Наконец кадык на шее Кретова перестал дергаться и он открыл глаза.

— Ну что, прижилась?

Витька не ответил, только вздохнул облегченно. Руки немного успокоились, и он взял стакан и выпил остальное. Постепенно лицо его разгладилось, глаза пояснели, голос обрел звучность и покой.