– Привет, – услышала я, а повернувшись, увидела, как Гаврилов спускается по лестнице.

– Здравствуй. – Я улыбнулась и пошла ему навстречу. – Ты работал?

– Нет. Валялся на диване и читал о жизни Леонардо. Очень поучительно, скажу я тебе. Но если бы даже и работал, по случаю твоего визита с радостью бы забросил все. Сто лет не виделись, да?

– Лет пять, – поправила я. – О делах не спрашиваю. Судя по всему, они в порядке.

– Не жалуюсь. Что называется, попал в струю. Хорошо это или плохо для художника – еще вопрос, но хорошо жить мне нравится. Хочешь, поднимемся в студию?

– С удовольствием, – согласилась я.

Студия осталась прежней, просторной, светлой, широкие окна без занавесок, картины…

– Выставку готовлю, – словно извиняясь, заметил Гаврилов.

– Я была в Доме искусств, услышала по радио и посетила…

– А мне говорили, что ты живешь затворницей, – усмехнулся он.

– Людям свойственно все преувеличивать.

Около часа мы беседовали только о его картинах, некоторые я видела впервые и очень заинтересовалась ими.

– А ты изменился, – констатировала я с некоторой растерянностью.

– Наверное, только дураки не меняются, мне скоро сорок, на многое начинаешь смотреть иначе, другими глазами, так сказать…

В этот момент я остановилась в удивлении, потому что обнаружила свой портрет.

Без рамки, небольшой по размеру, он стоял возле стены, и в первое мгновение я даже не узнала себя, так странно выглядело лицо на полотне.

– Не помню, чтобы я тебе позировала, – улыбнулась я.

Гаврилов поставил портрет на стол, посмотрел на него и усмехнулся:

– Года три назад мне пришло в голову… Ты не желала ни с кем общаться, и я написал по памяти…

– По-моему, я здорово смахиваю на колдунью.

И почему здесь у меня темные волосы? Это видение художника?

– Прихоть, – улыбнулся Гаврилов. – Я был влюблен в тебя, ты догадывалась?

– Нет.

– Ну и хорошо. Ты никого не замечала вокруг, у тебя был твой Илья, а остальные вроде бы вовсе не существовали. Сначала подобное кажется обидным, потом привыкаешь, а через некоторое время даже начинаешь считать вполне естественным. Когда мы перестали видеться, я вдруг понял, как мне недостает тебя. И вроде бы злился, а еще написал твой портрет. Теперь это выглядит мальчишеской выходкой.

Но портрет мне нравится, хотя, конечно, это не портрет вовсе, а жалоба на жизнь бедного провинциального художника.

– Насчет бедности ты переборщил, – засмеялась я.

– Я имею в виду духовное оскудение. Сейчас все кому не лень считают своим долгом швырнуть в мой огород увесистый булыжник.

– Это потому, что ты деньги зарабатываешь, – утешила я.

– Конечно. Какой-то идиот выдумал, что талант и бедность друг без друга не существуют и быть богатым вроде бы стыдно. Чепуха.