Соображала я все хуже и хуже.

Удивляться было нечему — я была на ногах с полтретьего ночи, а уже пробило шесть вечера. Полицейские давно уехали. Вандер свалил еще в обед. Почти одновременно с ним ушел Винго, один из моих помощников в анатомичке. Я осталась в морге одна.

Вообще-то, я не выношу шума, но сейчас тишина, в прямом смысле мертвая, действовала мне на нервы. Меня трясло, руки стали ледяными, ногти посинели. Я буквально подпрыгивала от каждого телефонного звонка."

"Охранники в морг всегда выделялись по остаточному принципу, и никого, кроме меня, это не волновало. На мои жалобы не реагировали. В морге, рассуждали чиновники, красть нечего: даже если устроить «день открытых дверей», сюда и на веревке никого не затащишь. Покойники — сами себе охрана, и надпись «Морг» действует эффективнее, чем плакат «Не влезай — убьет!» или «Осторожно, злая собака!».

Покойников я не боюсь — чего их бояться. Живые — вот с кем надо быть начеку.

Несколько месяцев назад какой-то тип с ружьем ворвался в приемную терапевта и выпустил в пациентов целую обойму. После этого я перестала ждать милостей от природы и купила за свои деньги цепь и висячий замок. И когда я забаррикадировала застекленные двери главного входа, мне сразу же стало легче.

Внезапно кто-то с такой силой затряс входную дверь, что, когда я прибежала на грохот, цепь все еще раскачивалась, хотя людей поблизости я не заметила. Вообще-то, случалось, что бомжи пытались воспользоваться нашим туалетом…

Я вернулась за рабочий стол, но думать уже больше ни о чем не могла. Услышав, что в холле открылись двери лифта, я взяла большие ножницы и приготовилась к обороне. Но это оказался охранник — он пришел сменить прежнего.

— Случайно не ты только что ломился в застекленную дверь?

Охранник покосился на ножницы и сказал, что нет. Вопрос, конечно, прозвучал глупо — он прекрасно знал, что застекленная дверь на цепи, и у него были ключи от остальных дверей. Зачем ему главный вход?

Я пыталась надиктовать на пленку отчет о вскрытии. Однако звуки собственного голоса странно раздражали и даже пугали. До меня постепенно доходило: никто, даже Роза, моя секретарша, не должен знать о том, что нам с Вандером удалось выяснить в ходе экспертизы — ни о «блестках», ни об остатках спермы, ни об отпечатках пальцев, ни о следах от удавки, ни, самое главное, о том, что убийца — еще и садист. Ведь если информация просочится в газеты или на телевидение, маньяк озвереет окончательно.

Этому выродку было уже недостаточно насиловать и убивать. Да-да, я это поняла, когда сделала несколько надрезов в подозрительно красных местах на коже последней жертвы и прощупала пальцы в местах переломов. Именно тогда — жаль, что не раньше! — мне стала ясна картина преступления.