— Разве солнце — это только свет и тепло? Разве его стихия не сжигает заживо? Не превращает в пустыню плодородные долины, не сушит рек, не насылает потопы, разрушая вечные льды?.. Ярое сердце — грозное сердце, так заповедал Преподобный Сергий. Иначе бы не выжило его Воинство, давно бы расстриглось, растворилось в миру, развеялось пылью. А вместе с ним и Русь давно бы канула в небытие, сгинув под пятой бесчисленных врагов… Храбрость, мужество, отвага — это все для мира, это его утехи. Для засадника же только Ярое, грозное сердце! Потому Воинство и нуждается в ином, монастырском житьё и послушании, чтобы не растратить его в мирской суёте. Ты не следовал этой заповеди, внук Ерофеев, и не заметил, как сам погряз в том, что призван всего лишь защищать.

— Нельзя войти в реку и не замочиться…

— Можно! — оборвал его Ослаб. — В этом и есть суть Воинства! К ярому вотчиннику оглашённые и близко подступиться не смеют, а твоё Урочище обложили со всех сторон, самого чуть не пленили…

— Осаду я снял…"

"— А должен был не допустить её! Карать беспощадно всех, кто по злому умыслу посмел приблизиться к вотчине! Дабы содрогнулся и устрашился всякий, посягнувший на тайну существования Воинства. Этому учил тебя отец?

— Учил… Но среди оглашённых было много безвинных, случайно вовлечённых, слепых…

— И ты решил отделить зёрна от плевел? Судьёй возомнил себя?.. Ты, Сергиев воин! Воин Полка Засадного! А полк сей тем и силён, что бьёт внезапно, безжалостно и всегда из засады.

— Я не смогу быть жестоким к миру, — признался он. — Как весь мой род… Я вижу и чувствую все его пороки, его низость и падение; иногда я его ненавижу и презираю за проявление алчности, вероломства, продажности и рабской покорности. Порой мне кажется, мир обойдётся и без Сергиева Воинства, поскольку жестокость достигла такого уровня, что он сам готов принять на себя все страшные грехи и купаться в крови. Не во вражеской — в братской, разделившись надвое и поднявшись друг против друга. Зачем такому миру Засадный Полк? И мне хочется, рыская волком, резать его беспощадно… Но стоит взмыть над головами людей, которые ещё называют себя русскими, и нет ничего на душе, кроме жалости. Россия обратилась в Сирое Урочище, а мир — в калик перехожих. Личность каждого поделена на полторы сотни миллионов, а это почти ничто! Я вижу безликий мир, и оттого мне жаль его ещё больше.

Ослаб переступил с ноги на ногу и чуть приподнялся, подтянув к себе посох.

— Разве не было в нашем Отечестве подобного, внук Ерофеев?.. Было такое время на Руси. Но протрубил Сбор Ослаб, в миру носящий имя князя Пожарского, и Пересвет Козьма Минин повёл Сергиево Воинство на супостата… Я слышу отчаяние в твоих словах, араке, а оно приходит к засаднику тогда, когда исчезает из сердца ярость.