Чего-то в ней не хватает, но чего?

Внезапно Генри выскользнула из его объятий, прикрыв рукой распухшие губы.

Он насмешливо поднял бровь.

— Я не умею целоваться, — вырвалось у нее.

Он засмеялся.

— Я научу тебя, Генри. Ты делаешь это вполне профессионально. — И словно в доказательство он поцеловал ее еще раз, глубоко и нежно.

На этот раз ей не удалось остаться безразличной. Однако она еще не утратила способности мыслить трезво. Генри торопливо и с любопытством начала осматривать свое тело, пытаясь понять, чего же в ней не хватает для того, чтобы удержать его.

Данфорд, казалось, не замечал, что происходит с ней. Расстегнув пуговицы ночной рубашки, он открыл ее тело прохладному ночному воздуху. Его губы, едва дотронувшись до плоского живота, поднимались все выше и выше, пока не коснулись ее груди.

— О Господи! — вырвалось у Генри. — Не надо!

Данфорд поднял голову так, чтобы видеть ее лицо.

— А сейчас что не так, Генри?

— Ты не можешь. Я не могу.

— Ты можешь, — отрезал он.

— Нет, она слишком… — Она посмотрела вниз, и вдруг от того, что она увидела, ей стало невыносимо больно. Да она вовсе не так мала! Чего же еще в конце концов ему нужно, если даже такая красивая грудь недостаточно хороша для него? Она повернула голову набок, пытаясь объективно оценить ее форму.

Данфорд с удивлением смотрел на нее. Его жена, изо всех сил вытягивая шею, смотрела на свою грудь так, будто впервые видела ее.

— Что ты делаешь? — изумленно спросил он.

— Не знаю. — Она взглянула на него, и он прочел в ее взгляде нерешительность и досаду. — Она какая-то не такая.

Теряя терпение, он процедил:

— О чем ты?

— Моя грудь.

Если бы в этот момент она начала читать ему лекцию о разнице между иудаизмом и исламом, он удивился бы меньше.

— Твоя грудь? — Его голос прозвучал несколько более сурово, чем ему хотелось бы. — Перестань, Генри, с этим у тебя все в порядке.

В порядке? В порядке? Этого ей мало. Она хотела, чтобы ее грудь была восхитительной, прекрасной, роскошной. Она хотела, чтобы он безумно любил ее и считал самой красивой женщиной в мире, даже если бы она весила все сто килограммов и имела на носу бородавку. Ах, если бы она могла вызвать в нем такую сильную страсть, что он позабыл бы обо всем на свете! И чтобы никогда никакая другая женщина не была бы ему нужна. «В порядке». Этого она никак не могла ему простить, и в тот момент, когда его губы коснулись ее груди, она неловко вырвалась из его объятий и выбралась из кровати, судорожно стягивая на себе расстегнутую рубашку.

Его дыхание стало прерывистым. Испытывая до боли сильное возбуждение, он уже начинал терять терпение, возмущенный поведением своей молодой жены.

— Генри! — приказал он. — Сейчас же вернись в кровать!

Она стояла в углу и трясла головой, ненавидя себя за трусость.