А губы… я ведь никогда не забывала вкус тех поцелуев, он навечно остался со мной: спрятался где-то глубоко в темноте, словно драгоценность, что кладут в деревянную шкатулку. Ее держат подальше от посторонних глаз, но проходя мимо, всегда останавливаются, ощущая прилив энергии.

Нет. Что-то здесь не так. Что-то в этом разговоре не так. Витя… разве он бы стал столько прикладывать усилий для нашего сближения, чтобы продолжать оставаться с Мариной Анатольевной? Витя… он не такой, я уверена.

И только эта мысль осела на задворках сознания, как госпожа Леонова снова начала ворковать в трубку.

– Да, увидимся после окончания занятий, – сказала она.

Вранье. Я видела фото с собакой, оно было сделано, когда Витя шел с пар, значит он уже дома. Да и я могла бы в любой момент позвонить маме и спросить насчет перестановки. Марина Анатольевна устроила этот спектакль для меня, чтобы я усомнилась в верности Шестакова, чтобы почувствовала себя уязвимой.

Мне вдруг сделалось смешно.

– Что ж, – начальница положила телефон на стол и вернулась к разговору со мной. Теперь она выглядела более уверенной, словно уже одержала победу.

Правда, между нами не было никакой войны, а значит, не могло быть и победы или поражения.

– Зачем вы это делаете? – я перенесла тяжесть тела на другую ногу и завела руки за спину.

– Что, прости? – глаза Марины Анатольевны расширились, она явно удивилась, услышав мой вопрос.

– К чему эта комедия? Если вам есть, что мне сказать, говорите прямо. В ином случае, – во мне откуда-то взялась сила, а еще ярость. Я разозлилась. За все. За ужасных клиентов, которых сюда заманивали и позволяли распускать руки. За то, что нас лишали премий, если не так посмотрим или не позволим вольность по отношению к себе.

За слежку, что устроила Марина Анатольевна. За фотографию с Димой и тот неприятный разговор дома. Нет, даже больше!

Я чувствовала, словно тело обдало пламенем, словно это самое пламя достигло горла, и мне необходимо было от него избавиться. Ведь там сидело столько обиды. На отца. На мать. На школьных друзей Шестакова. На… саму себя. За беспомощность, слабохарактерность, за постоянные шаги назад, когда их нужно было делать вперед. Я так разозлилась, что не могла ничего с собой поделать.

– О чем ты говоришь? – госпожа Леонова вскинула бровь и подошла ко мне буквально впритык. Звук ее шпилек разносился противным эхом в моих перепонках.

– Скажите честно, дело в Вите? Вы ведь… давно все знаете? – я склонила голову набок, отчего прядь волос упала мне на лицо."

"– Да нет, – она усмехнулась. Но я уже понимала, что усмешка ненастоящая. Людям, кажется, свойственно носить маски и скрывать за ними свою боль, обиду, желание разорвать кого-то на куски. – В этом попросту нет смысла.