Вспомнил стремительно опустевший взгляд подполковника Борзовского, беспризорно пущенный гулять по накрытому столу, презрительную ухмылку Велепольского. Громко сказал:

– Болваны.

Дверь комнаты распахнулась. На пороге объявился денщик Васька, дурковатый, но преданный и непьющий.

– Ась? Звали, вашбродь?

– Сколько раз тебе говорил: «вашбродь» давно отменили. – Шергин открыл глаза и продолжал саркастически: – Завоевания «бескровной». Вот за что они воюют, болваны. Четыре пятых офицерского состава… Хоть с чертом, зато против красных. Знаешь, куда это заведет их?

Васька испуганно замотал головой, крестясь.

– Не.

– Верно, лучше тебе не знать.

– Сапоги-то, – Васька кивнул на ноги Шергина, – сымать?

– Не надо. Иди спать.

Васька поскреб в голове и посмотрел в открытое окно, выходившее на все ту же площадь. В доме напротив играла музыка, слышался громкий женский смех – местные б… слетелись на огонек. Для них не было разницы перед кем задирать юбку – красными или белыми.

– Ахвицеры-то… гудят, – сказал Васька. – Чего ж вы не там?

– Пошел вон. – Шергин запустил в него подушкой.

Васька пискнул и скрылся за дверью.

Лежа на кровати, Шергин пытался думать о жене и сыновьях, зимой переехавших по его настоянию из Петербурга в Ярославль, к ее отцу. Но образ маленькой худой женщины с испуганным лицом, которое война сделала похожим на птичье – из-за постоянного ожидания несчастья, – тускнел и затмевался видением роскошно полнотелой соломенной вдовы Лизаветы Дмитриевны, в чьих чертах дышала непокорная страсть, а в темных глазах дрожали искры, разжигающие пожар. Видение, усугубляемое звонким хохотом б… на улице, было настолько ярким, что Шергин застонал, вскочил с кровати и захлопнул окно.

"Васька попытался снова сунуться на шум, но после грозного: «Не лезь, дурак!» исчез. Шергина мучила совесть, он намеренно терзал себя воспоминаниями о семье и в сто первый раз задавал бессмысленный вопрос: «почему все так мерзко». Ответ если и существовал, то где-то далеко, в глухих монастырских кельях, в дремучих лесных скитах, на святой горе Афон, в граде небесном, где светит солнце-Христос. Но не здесь, не в душе капитана Шергина, иссушенной четырьмя годами войны, не в замученной и замордованной России, которую самым наглым способом убивали, не на земле, где веют злые ветры и блестит черное солнце лжи.

Он достал из походной офицерской сумки сложенные листки, развернул и принялся перечитывать послание саровского отшельника Серафима, прославленного в святых пятнадцать лет назад. Письмо вместе со своей последней волей передал ему государь – именно ему, всех прочих участников заговора Шергин исключил сразу, взвалив всю тяжесть на себя одного.