В этот момент он как никогда ясно понимал, что бессилен отделаться от самого себя – это навязчивое соседство собственного «я» начинало раздражать тем сильнее, чем дальше он удалялся от Москвы и своей прежней жизни. С другой стороны, было неясно, с кем именно соседствует его «я» и кого именно оно раздражает.

– Пиво оказалось теплым, – произнес он с гримасой отвращения. – Даже тут никакого милосердия. Сплошные иллюзии.

Заглянувший проводник, не помня зла, предложил чаю. Федор забрал у него все четыре стакана. С жадностью выпил два, в третий добавил сахар, а четвертый отдал попутчику.

– Удивительное дело, – заговорил он после. – В Москве у меня было множество знакомых буддистов и буддисток, и я ничего не имел против. Хотя, мне кажется, обыкновенное, сермяжное язычество русскому человеку должно быть ближе, чем забубенный дзен или извращения тантры. Но почему-то они – эти бритые ламаисты – кажутся мне совершенно неуместными, когда я думаю о Золотых горах. А ведь они там, вероятно, на каждом шагу попадаются?

– По моим сведениям, – ответил Евгений Петрович, помешивая ложечкой в стакане, – алтайские аборигены до сих пор пребывают в девственном язычестве.

– Шаманят? – восхитился Федор, обнаруживая интерес к теме. – Это хорошо. Вот найду себе самого девственного и дремучего шамана и попрошусь к нему в ученики.

– Для чего, позвольте узнать? – попутчик бросил на него взгляд, полный насмешки.

– Не смейтесь, – попросил Федор. – Я вам по секрету скажу… – Он заговорил тише. – Хочу избавиться от комплекса неполноценности. Каждого человека должно вести по жизни знание, для чего он рожден, это ведь так понятно. Я предполагаю, что у большинства это знание своей судьбы есть. Что-то наподобие врожденного, вставленного в голову оракульского билетика. На худой конец рекламного штампа из телевизора. Но у меня самого ничего такого нет. Я беспутен и бесперспективен. Думаю, это болезнь. Шаманы должны знать, как она лечится. А заодно уж фокусам их научусь, тоже ведь пригодятся, как вы считаете?

– Учитесь, Федор Михалыч, учитесь, – с невыносимо загадочным, вероятно, заимствованным у Джоконды выражением лица ответил попутчик.

5

На последней неделе февраля восемнадцатого года капитан Шергин сидел в вокзальном буфете Тюмени и пил отвратительный чай, имевший вкус грязной воды после мытья в ней посуды. Он вливал в себя четвертый стакан этой мути, наблюдая в окно за посадкой пассажиров на поезд. Среди толпы различались примелькавшиеся за последние несколько дней рожи шпиков. Позавчера по их наводке красные арестовали двух человек, желавших ехать в Тобольск. Их дальнейшая судьба осталась Шергину неизвестной, но он предполагал, что несчастных расстреляли.