Уснуть под утро с мыслью о том, что теперь в ее жизни все будет иначе, оказалось довольно приятно."

"До пятницы Лена мучилась нехорошими предчувствиями, даже не обращала внимания на гипс и трудности, связанные с необходимостью передвигаться на костылях. «Что же такого может сообщить мне Дарья? Почему именно сейчас, а не тогда, во время беседы в прокуратуре? Что она могла вспомнить или о чем могла узнать? Кто к ней приходил, если посещения разрешены только родственникам? Почему же, выйдя из опасного состояния, она упорно ищет встречи со мной и хочет помочь ему доказать невиновность? Ведь доказано, что переписка велась с ее ящика, он не был взломан, значит, это она писала.

Или тот, кто знал пароль. Кто мог это знать, кроме близких? Сам Жильцов? Ерунда – зачем бы он стал от имени жены переписываться с человеком, имя которого она едва вспомнила, когда ее об этом спросили? Падчерица? Ей тринадцать лет, и все близкие в один голос твердят о том, что у них с Дарьей прекрасные отношения, девочка считает ее матерью, хоть и не называет так. С чего бы благополучному ребенку, которого любят и не обижают, вдруг таким нелепым образом подставлять свою мачеху? Виктор не изменил своего отношения к дочери, в ее жизни все шло по-прежнему, и уж точно Дарья никак и ни в чем не ущемляла Олесю. Все, конечно, бывает, и в переходном возрасте дети способны на разные дикие выходки, но в этой семье не было никаких предпосылок к этому. Нет, девочка тут ни при чем. Тогда – кто?» Все эти вопросы терзали Лену днем и ночью, она плохо спала и каждое утро, с трудом открыв глаза, благодарила собственную неуклюжесть, позволившую ей не ходить в таком состоянии на работу.

Утром в пятницу она проснулась с тяжелой головой, кое-как сварила кофе и выжала сок из яблок и груш, привезенных накануне Андреем, уселась в кухне и принялась строить в голове диалог с Дарьей. Паровозников вчера ни словом не обмолвился о предстоящей поездке, хотя уточнил перед уходом время, в которое заберет ее. О том, что Никита ушел от нее, Лена умолчала, а Андрей, разумеется, ничего не спрашивал, хотя не мог не заметить отсутствия кое-каких вещей Кольцова. «В конце концов, уж Паровозникову я точно не обязана ничего докладывать», – решила Лена, допивая кофе.

К приезду Андрея она успела принять душ и одеться и сидела в прихожей, размышляя, какую обувь выбрать.

– Чего тут думать? Берешь одну туфлю без каблука, обуваешься – и вперед, – вытаскивая из галошницы искомую пару, пробормотала она. – Теперь вся обувь у меня будет стоптана на одну ногу. Скорее бы сняли этот чертов гипс, под ним все чешется…

Паровозников позвонил по телефону и велел никуда не выходить:

– Сиди и жди, я поднимусь. А то, не дай бог, опять кувыркнешься, спортсменка.