Я ужасалась тому, что владею человеческими жизнями практически безраздельно, а крестьяне чувствовали себя в статусе барских вещей отменно и не упускали ни единой возможности мне поднасрать. Воровство — так, житейские мелочи, как выяснилось вчера, меньшее из всех предполагаемых зол.

— Теперь говори, — приказала я, судорожно шаря по двери. Никаких задвижек не полагалось, но это же келья, какие тайны могут быть у божьих людей. — Говори, как отцу-наместнику говорила бы. Раз пришла, что таить.

Я прислонилась спиной к двери. Степанида ловко, не поднимаясь, переступила на коленях и оказалась ко мне лицом.

— Грешна… — завела она, задрав голову, а я вспомнила опробованный рецепт. Пара оплеух, как это делала Анна?..

— Про Егора говори, про поджог, про Татьяну. Ну? — Я даже руку спрятала за спину. Все же я не могу пасть так низко, чтобы из злобы бить людей.

Или могу?.. Это не то что «довела» и «сама виновата», это единственное, что они понимают. Пинки, тычки, проще говоря — силу. Нет силы — нет власти, и каждый раз, когда я условно сдаюсь, я рискую быть обманутой и, возможно, и мертвой. С покорением силе мне ничего не сделать, надо принять… и держать себя в руках, как бы не было трудно.

Я — дитя иного времени, я не смогу принести в этот мир, в этот век зачатки гуманизма, но сохраню его в себе.

Прячешь руки за спину и сцепляешь их в замок вместо того, чтобы надавать очередной притворщице пощечин, пусть имеешь на это полное право. Так пойманного на месте преступления развратника ведут в автозак и не позволяют разъяренной толпе с ним расправиться. Гуманизм — спасение тех, кто может потерять человеческий облик, от тех, кто его уже потерял; спасение, хоть и вывернутое наизнанку.

Степанида сжала губки в гузку, сморщила лицо старым яблочком. Ей хотелось обрядиться страдалицей, а бессердечная я требовала доклада. Это в ее планы не вписывалось, она спешно принимала решение, как спасти ситуацию, и никак не могла определиться. Она пришла сдать мне горячо любимого мужа — уже сдала, прямо с порога, так что же, не ожидала, что я потребую объяснений?

И опять у меня мелькнула мысль избавиться от части крестьян. Толку нет, одни лишь проблемы. Нанять людей вольных — и руки будут, и головы, если мне повезет.

Я не была жестоким или злым человеком.

Мне казалось, что не была. За всю мою жизнь я не слышала обвинений ни в подлости, ни в излишней черствости. Требовательна — да, строга — да, не терплю истерик и визгов — бесспорно. А сейчас я вспоминала, что говорил Лука про рудники.

— Все уже спать легли, барышня. Анна дверь заперла, по всему дому прошла. Я лежу, сна-то нет, думы всякие… И стук в окошко — Егор… Я ему дверь и открыла, — быстро, тихим шепотом, проговорила Степанида. Как-то очень рассудительно у нее это вышло, но я сосредоточилась на другом.