Но я доверилась Федоту и еле успела отпрыгнуть: как в комедии положений по широкой дуге из окна вылетел Егор — а казалось бы, что с Федотом у них одна весовая категория, — шлепнулся на землю кулем, замотавшись в простыню. Федот же, не тратя времени, начал кидать Кузьме вещи. Мои тряпки, подушки…

— Брось это все! — завопила я не своим голосом. — Брось! Гори оно все! Федот! Тащите его отсюда, тащите, тащите!

Если крестьянин не реагирует на одну команду — дай взаимоисключающую или такую, которой он не сможет ослушаться. Кузьма поволок Егора, а я, улучив момент, когда Федот будет швырять очередную тряпку, сделала вид, что оседаю без чувств, и уже через пару секунд ощутила, как меня на руках бережно несут подальше от дома.

Я дернула ногой, показывая, что в сознании, но Федот опустил меня только тогда, когда вручил попечениям Анны.

— Со мной все нормально! — Я уже сорвала голос. Может быть, даже оглохла, и наверняка надышалась дыма. Анна охнула — рубашка моя порвалась настолько, что вся девичья гордость и краса были наружу. Не то чтобы кому-то было сейчас досуг любоваться на меня, а не на пожар, но Анна все равно, ворча, накинула на меня какой-то платок.

— Ну-ка, обыщите его! — Я указала на Егора. Он был не без сознания, но слегка оглушен и даже пытался сесть.

— Деньги-то, — прокашлял он. — Деньги, барышня…

Я была уверена, что его никто не расслышал, но ошиблась. Громкий вой доказал, что крестьяне видят и слышат намного больше, чем любые нормальные люди. В другое время я посмеялась бы, что жизнь и Премудрейший наградили их сверхъестественными способностями, но я просто незаметно — я надеялась, что незаметно — провела руками по своим ногам.

Хвала все-таки местной моде, хотя я потеряла из-за своей предосторожности половину расторопности.

Но верить я не могла никому, а усилия Степаниды, нашившей мне гигиенические принадлежности, не должны были пропасть втуне. Еще вчера я рассовала ассигнации в идеально подходящие для них кармашки и обвязала «кошельки» вокруг бедер. Некомфортно, но надежно. И даже во время бега я не потеряла ни одно, Преблагой меня прости, экологически эталонное изобретение ценой в две тысячи грошей каждое…

Дом догорал. Приехал отец Петр с парой монашков, забрал меня, Никитку и Анну в церковный приют.

Федот и Кузьма, а также пришедший в себя Егор, остались разбирать завалы и караулить вещи, за которыми отец-наместник обещал прислать подводу позже. Мне казалось, что я не усну, но в небольшой келейке, вкусно пахнущей сушеной травой, я вырубилась, едва голова моя коснулась подушки.

Проснулась я, когда звонили — может, к заутрене, но скорее к обеденной службе. Я провела руками по лицу — вся перемазанная, и кровать моя была черным-черна, но я не пострадала, и это было уже замечательно.