Настолько, что понятия “возраст” не могло быть к нему применимо. Нет, оно еще, к тому же, все это “время” провело только в двух состояниях — в битве и в ожидании этой битвы.

Это была сама война.

Сама война пришла к Хаджару, чтобы иметь с ним слово.

— Рыцарь Зимы, — кивнул Хаджар. — Зачем тебя послали ко мне?

— Ты отринул слова посланников двора Лета, — вонзив меч перед собой, Рыцарь, именно так, с большой буквы, сложил на гарде ладони. С пальцев латных перчаток стекала кровь. Не успев упасть на снежный покров, она превращалась в кристаллики прозрачного льда, улетавшие по воздуху куда-то дальше.

— Это похвально. Воину Зимы не пристало слушать Лето. Ибо пока мы воюем — они пируют. А пока они воют — мы умираем.

Возможно в этом была какая-то философия, но Хаджару было достаточно того, что прозвучало красиво.

— Я пришел к тебе, чтобы услышать самому, а через меня услышали и те, кто слушает, — закончил Рыцарь.

— И что же я должен произнести?

— Имя ветра, которое ты узнал.

— Разве имена знает так мало существ? — удивился Хаджар.

Он лично знал как минимум нескольких, кто использовал истинные имена.

— Тысячи тысяч и больше, — все тем же потусторонним тоном ответило существо.

— И каждый из них произносил нашим посланником первое услышанное им имя.

— И что после этого?

— Слишком много вопросов, Северный Ветер. Я уважаю тебя, как воина Зимы. Того, кто однажды, после того, как падет на полях своей войны, будет сражаться со мной плечом к плечу в бесконечных битвах и пить лучшую брагу на нескончаемом пиру. Не позорь себя, мой будущий брат. И не позорь нашего братства. Произнес имя, которое услышал.

Хаджар посмотрел на огромную фигуру. Груда железа в которой… он совсем не чувствовал присутствия плоти… хотя бы такой же “искусственной” как у Хельмера или Фреи.

Имя ветра было не трудно услышать. Оно всегда кружилось рядом.

И Хаджар произнес его.

И Рыцарь Зимы услышал.

— Это действительно истинное имя, — вынес он свой непререкаемый вердикт.

— И что теперь?

— Теперь ты принесешь клятву.

— Кому?

— Себе, мой будущий брат. Ибо нет для идущего по пути клятвы более верной и так же лживой, чем та, что он приносит сам себе.

Глубоко… слишком глубоко для человека, который только что содействовал тому, чтобы отнять у матери трехлетнего ребенка.

Впрочем, достаточно об этом.

— Принеси клятву своей кровью, самому себе, воин Зимы, что никогда не расскажешь того, как ты услышал это имя и не поведаешь это имя никому другому. Ни живому, ни мертвому, ни прошлому, ни настоящему, ни будущему. Ни реальному, ни вымышленному. Ни тому, что в четырех мирах, ни тому, что между ними. И эта тайна уйдет вместе с тобой дальше, среди бесконечности звезд и троп между ними.

За пафосными речами Рыцаря крылась вполне себе обычная клятва о неразглашении.