А шо толку. Он ее дубасит, она по хате летает из угла в угол и молчит. А тут же дед сидит, глухой как тетерев, и Людка, и детвора. И все молчат. Как партизаны. У Капитоши, знамо дело, от такой картины весь задор на разбирательства сошел на нет. Тем более и она потом плакала и все твердила, что, мол, ничего такого у нее ну… в том самом причинном месте не наблюдалось. Ничего она такого… в общем, не ощущает.

Как-то разом весь его напускной артистизм исчез. Будто ветром сдуло.

— У нее младших еще — двое, погодки, четыре и три года. И дед, старый пень, и все кушать просют… Куды ей деваться? И Люда еще в подполе просидела.

— Какая Люда?… — машинально спросил Андрей.

— Старшая. Ну, Люда, про которую говорил, — Бура снова подмигнул. Переход от крайней степени злобы к масленым глазкам у него прошел в один миг. — Людка у соседей в подполе сидела. Там немчура не жила. Все пять дней и ночей. Уж больно боялась мамаша, что девку фашисты найдут и сотворят что. Или снасильничают, или в Германию угонят. А скорее всего, и то и другое бы вышло. Известное дело, баба ни жива ни мертва была. Твори с ней что хошь… Вот эти гады немчуровские и пользовались безнаказанно…

Последние слова он произнес с неожиданной злобой. При этом он стиснул свой белый кулачок так, что костяшки пальцев забелели.

— Погоди… — Андрей отстранился от мелкого личика Буры. На щеках его заиграли желваки. — Так вы, выходит, тоже попользовать людей решили? И после немчуры не побрезговали?…

Он невольно перешел с шепота на громкий голос. Разговоры в «отстойнике» притихли. Все замолкли и повернулись в их с Бурой сторону.

Лицо Буры вмиг покрылось красными пятнами.

— Да ты шо?… — вскричал он. — Ты думаешь, мы — гады какие последние!… Слышь, Капитоша!… Он говорит, мы гады с тобой последние!

Он взвился и завертелся на месте волчком.

— Да я тебе знаешь что за это!…

Он успел замахнуться кулачишком, но тут же резкий удар опрокинул его на соседние нары. Аникин ударил, не вставая с койки, но получилось хлестко, да еще в скулу. Бура кубарем прокатился по доскам и, упав с нар, затих где-то внизу.

— Ты чего? — угрожающе окликнул его Капитошин.

— А ничего… Женщина детей своих спасает, а ты ее, гад, за это пользовал…

Каждое слово Аникин старался произнести веско. Одновременно он оценивал свои шансы. Хоть и с одной здоровой рукой, но Капитошин выглядел очень уж устрашающе. Такой кувалдой попадет, сразу из выздоравливающих в тяжелые раненые переведут.

Капитошин вдруг стушевался. Свирепое выражение на его крупном скуластом лице вдруг стало неожиданно виноватым, даже жалостливым.

— Братцы, да что вы? — он огляделся вокруг, обращаясь уже не к одному Андрею, а ко всем, кто находился в «отстойнике». — Да никто ее не насильничал. Говорю же, сама она… полюбовно.