И к тому же, как и она, Варя, косится в сторону Августины. Послушает немного текст — и оглянется на окно, у которого та замерла.

Вячеслав Иванович репетировать при директоре явно стесняется. Нервничает. Сейчас объявит перерыв. И точно:

— Пять минут перерыв и приготовиться на финальную часть.

А сам — прямиком к директору. Варе было ужасно интересно, что же скажет директор по поводу спектакля. Но тот лишь поинтересовался:

— Это чьи стихи?

— Пролетарский поэт Ярослав Родняр написал, — с достоинством ответил библиотекарь. — Сила!

Директор пожевал губами, оглянулся на Августину и негромко предложил:

— Может, лучше бы уж Маяковского?

Вячеслав Иванович, кажется, слегка обиделся за пролетарского поэта.

Даже не побоялся возразить директору:

— Маяковского мы уже ставили, а этого нет. Чем же плох Родняр?

Директор неопределенно пожал плечами и усмехнулся краем рта.

Августина подошла к Варе.

Девушка с замиранием сердца ждала замечания. Но Августина лишь сказала:

— Варя, к тебе пришли.

— Кто? — Девушка встрепенулась, глаза ее недоверчиво сверкнули.

— Гость. Вернее, гостья.

Вдруг в этих глазах плеснулась надежда, а потом — боль.

Варя мимо Августины вылетела в коридор. Никого. Пролетела в холл. Там, под портретом супруги Ильича, Надежды Константиновны, сидела женщина, которую Варя знала. Увидев, что вспыхнувшие надежды не оправдались, Варя не сумела скрыть разочарования.

— Опять вы? Зачем вы ко мне ходите? — насупилась и отвернулась к окну.

— Варя, мы с тобой не чужие, — ласково начала женщина. — Я сестра твоего отца.

— Я не знала отца. Он пропал без вести, — отчеканила Варя строго.

— Да… Но ведь у него остались родные. Неужели тебе не хотелось бы…

— Это вы-то родные? — развернулась Варя, и глаза ее — яркие, большие, выразительные, недобро сверкнули.

 — Попы? Да если хотите знать, я из-за вас здесь оказалась! Маму из-за вас арестовали! Это вы к нам в коммуну приехали и все испортили! А вас никто не звал! Все из-за вас!

— Что ты, Варя! Опомнись, девочка. — Маша Вознесенская дрожала, видя, как на лице Володиной дочери проступают пятна гнева. — Мы — твоя семья. Твои бабушка и дедушка хотели забрать тебя, когда все случилось, но тебя им не отдали. Так уж получилось…

— Вот и замечательно! У меня теперь другая семья.

Это комсомол. Ясно? И не надо сюда больше ходить.

Маша, все еще не теряя надежды пробиться сквозь стену, разделяющую ее с племянницей, совала той в руки бумажный кулек с пирожками.

— Что это?! — отмахнулась Варя, как от заразы. — Что вы мне тут суете?

— Варенька, но ведь сегодня Рождество…

— Рождество? Я комсомолка и такого праздника не знаю, — холодно закончила она, развернулась и ушла.

А Маша осталась стоять со своим кульком и стояла так, пока к ней не подошла Августина.