— Ну и что? Что-то я не припомню среди заповедей «не доноси на ближнего». Или есть?

— Не лжесвидетельствуй.

— Ясно, — кивнул он. — Лично мне про вас, Августина Тихоновна, уже кое-что ясно.

Он отправил в рот оставшиеся в горсти ягоды, развернулся и похромал по дорожке в сторону замка. Пройдя несколько шагов, остановился, обернулся и крикнул:

— Искренне рад знакомству с вами!

И у нее в ушах до вечера звучала эта фраза. Что она значит? Есть ли в ней второй смысл? Конечно, есть.

Она представила, как за ней приезжают двое в шинелях, как в крошечной комнатке флигеля все переворачивают вверх дном, как плачет перепуганный Владик.

Как ее уводят в неизвестность, а ребенка повариха за руку отводит в «Красные зори». И он, получив клеймо сына врага народа, растет изгоем. Она должна чем-то обезопасить себя. Сделать все, что от нее зависит.

Она пришла домой, разделась у печки, повесила сушиться одежду. Сын спал, укрывшись ее шерстяным платком.

Достала из-под кровати ящик, в котором хранились семейные реликвии — открытка, написанная рукой матери, бабушкина дарственная на дом, альбом с фотографиями.

Дрожащей рукой она выдвинула печную заслонку, в которой еще не успели прогореть дрова. Зажав себя в кулак, бросила в огонь последнюю память о матери и бабушке. Раскрыла альбом. На первой странице вставленная уголками в картон фотография — парадное крыльцо большого дома Сычевых. У крыльца выстроились они все — Анна, Эмили, Грета — в белых платьях и кружевных шляпках с полями, Петер в матроске. Ему здесь не больше восьми. Среди детей — строгая и немного холодная фрау Марта. Сбоку они с отцом.

Она — в синем платье, волосы собраны в косу. На снимке платье выглядит серым. Отец — серьезный, в картузе, неизменной сатиновой рубахе-косоворотке и сапогах. А рядом с отцом — Богдан Аполлонович в мундире.

Впереди, завершая композицию, вальяжно разлегся благородный Север."

"Она очень хорошо помнит тот день, когда пришел фотограф. Был август, воскресенье, листья берез за забором уже пожелтели, и в воздухе плавали легкие паутинки. Пахло кострами — на огородах жгли ботву. Фотограф — веселый дядька из Заучья — расставлял во дворе свою треногу, рассказывал отцу неприличный анекдот и не понимал, отчего тот не смеется.

Девочек перед этим тщательно нарядили, заставили вычистить ботинки. А на парадном мундире исправника Ася сама начистила пуговицы до блеска.

Всякий раз, когда она смотрела на эту фотографию, сладко и больно щемило в груди и хотелось плакать. Разве она сможет бросить в огонь этот дорогой сердцу снимок? Это все равно что отказаться от своего детства — самой лучшей, самой главной части жизни.