Да и, пожалуй, бесполезно было продолжать этот разговор с Джейсоном, сидевшим за тридевять земель от нее.

Она тяжело вздохнула, когда О’Мэлли решительно направился прямиком к ней со странным блеском в глазах.

– Ваше вино, миледи, – сказал он и «случайно» смахнул бокал с подноса, устроив на скатерти прямо перед дамой небольшую лужицу.

– О’Мэлли! – вскрикнул Нортроп, стоявший на своем посту у буфета, откуда обычно следил за тем, как обслуживают хозяев.

О’Мэлли ответил ему взглядом невинного простака, с шумом отодвинул стул леди Виктории, помогая ей встать, и проводил ее к другому концу стола, где сидел Джейсон.

– Пожалуйста, миледи, – промолвил О’Мэлли с видом раскаивающегося грешника, пододвигая для нее стул рядом с хозяином. – Сию секунду я подам вам вина. А потом приведу в порядок скатерть на том конце стола. Как нехорошо пахнет разлитое вино! Лучше сидеть подальше оттуда. Не пойму, как я мог быть таким неуклюжим, – добавил он, разворачивая льняную салфетку и передавая ее Виктории. – В последнее время у меня побаливала рука, по-видимому, в этом все дело. Можете не беспокоиться – ничего серьезного, просто ноет в том месте, где у меня давным-давно был перелом.

Виктория расправила юбки и сочувственно улыбнулась.

– Мне очень жаль, что у вас болит рука, мистер О’Мэлли.

Затем О’Мэлли обернулся к лорду Филдингу, собираясь также попотчевать его баснями о своей неуклюжести, но у него пересохло во рту, когда он встретился с безжалостным проницательным взглядом хозяина и увидел, как тот многозначительно пробует пальцем лезвие столового ножа, как будто проверяет, хорошо ли он наточен.

О’Мэлли потянул воротник рубашки, будто он его душит, прочистил горло и торопливо пробормотал:

– С-сейчас я принесу вам другой бокал, миледи.

– Леди Филдинг не употребляет вина к ужину, – протянул Джейсон, но потом в раздумье спросил: – Или ты изменила своим привычкам, Виктория?

Она отрицательно покачала головой, озадаченная немой сценой, произошедшей между Джейсоном и беднягой О’Мэлли.

– Но думаю, что сегодня я немного выпью, – добавила она, пытаясь сгладить возникшую неловкость.

Затем слуги удалились, оставив хозяев в одиночестве посреди угнетающего великолепия огромной столовой. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая временами лишь постукиванием золотых ножей и вилок о тарелки из лиможского фарфора. Виктория с ужасом ощущала это молчание, прекрасно понимая, насколько Джейсону было бы веселее в Лондоне, нежели здесь, с ней.

К тому времени, когда тарелки были убраны и они ожидали десерт, ее уныние перешло в отчаяние. Дважды она пыталась нарушить барьер молчания, делая замечания на такие невинные темы, как погода или отменное качество блюд.