Андрей помнил, как смущаясь выглянул из комнаты и замер от страха. Четверо жутких дядек, скинув черные ватники, расположились на кухне. Мать поставила на стол бутылку и что-то заговорщицки прошептала. Незваные гости осклабились, и Дрюлька, испугавшись, забежал в комнату и притаился. Потом страх прошел, словно испарился. И он принялся играть на окне старым потрепанным мишкой и паровозиком, подаренным славной тетенькой-квартиранткой. Мишка ездил на паровозике взад-вперед по подоконнику. Но даже сейчас Андрей помнил, как сильно хотелось гулять во дворе, поиграть в снежки. Он приоткрыл незапертую створку и торопливо собрал маленькими пальчиками снег. И уже решил закрыть окно, боясь, что попадет от матери, когда отворилась входная дверь и раздались сначала крики, а потом выстрелы. Андрей настежь распахнул окно и, живо вскарабкавшись на подоконник, застыл от страха. Потом глянул вниз, где сугроб закрыл половину первого этажа. Дрюлька лишь на минуту замешкался, когда позвал знакомый голос.

– Прыгай, я поймаю. – Он увидел соседа, дядьку Тараса, и не раздумывая бросился к нему в руки. Крепкие ладони поймали его еще в воздухе и сразу спрятали в теплые недра тулупа."

"– Я до кумы, – крикнул сосед жене и деловито пошагал с затаившимся Дрюлькой на окраину поселка. Совершенно чужая женщина, утирая слезы, накормила его манной кашей и уложила спать. И засыпая, жалел лишь о том, что забыл на окне мишку и паровозик. Сквозь подступающий сон он услышал шепот хозяйки и Тараса.

– Полегли все. Полкан перестрелял. Кто же знал, что училка с самим Архиповым хороводится? – пробормотал сосед.

– Ничего, Юрка придет, поквитается за отца, – прошипела хозяйка.

Глава 43. Часть 2.

– А с пацаном как? – осторожно поинтересовался Тарас.

– Себе оставлю. Юрке моему брат родной, значит, и мне не чужой, – отрезала хозяйка.

Потом, уже через несколько лет, Андрей разобрался, что Ксения – приютившая его женщина – законная жена отца и мать старшего брата Юрки. Толстая, дородная, с длинными рыжими волосами, заплетенными обычно в косы, уложенные на затылке. С первого дня Ксения строго-настрого наказала звать ее мамой. Сначала Дрюлька стеснялся, ныл и просился обратно на Заводскую, а Ксения лишь прижимала его к толстому боку, гладила по голове и напевала песню про Ермака:

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

И бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Она ничего не объясняла, а сам Андрей боялся спрашивать, нутром чувствуя беду. Иногда мама Ксеня ездила с ним к старой подслеповатой бабке. Та сидела на кровати в накинутом на голову сером шерстяном платке и печально пялилась в одну точку.

– Вот, мамаша, – представила она в первый визит Дрюльку. – Внук ваш. От Ивана остался.