— Ты почему такой худой? О Господи… Опять, наверное, ничего не ешь.

Для любой матери ребенок всегда худой и голодный. Я открыл было рот, но сказать ничего не успел.

— Да где же он худой? — позади неё появился отец. — Наоборот… здоровее стал.

В мягкой рубашке в размытую клетку, в светлых старомодных брюках, которые держались на честном слове — ремня-то не было. На лице — вечное выражение согласия и готовности уступить. Мямля… Глаза зато добрые и веселые. Рад меня видеть. И чего, спрашивается, эта железная женщина в нём нашла?

Я узнал их обоих. Щёлк — как будто Максимка внутри головы включил старую видеозапись. Вся жизнь с ними пронеслась в голове за секунду. Долгая жизнь, а вспомнить особо нечего.

Мать и отец. Не мои — но для моего предшественника они были самыми родными людьми. Где-то внутри ёкнуло. Сердце? Желудок? Чёрт его знает, но что-то на миг отозвалось. Видимо, кровь помнит. Даже если разум и сознание против.

— Привет… — улыбнулся я.

При виде близких положено улыбаться.

— Проходи, — распорядилась мать, разворачиваясь к кухне. — Ужинать будем. У тебя в холодильнике почти пусто. Жиденького вообще нет. Как ты питаешься? Когда последний раз ел горячее?

При этих словах она метнула косой взгляд на Машку. Мол, девушка, вроде, рядом, а в холодильнике у парня мышь повесилась…

— Полпачки крабовых палочек, два йогурта, соевый соус и чипсы, — перечислила она содержимое холодильника на память. — И сосиски из сои. Господи, и это называется — еда?

Машка нервно поёрзала на месте, прикусила губу. Я молча пожал плечами. А чего, собственно, она ждала?

Вот так вот. Анастасия Егоровна вошла — и сразу всех расставила по местам. Не повысила голос, не закатила истерику, просто… была собой. Строгая, уверенная, как дирижёр на репетиции. И сразу стало ясно: главой семьи всегда была она. Отец — добрый, но фоновый. А она — бетон, несущая конструкция.

И вот теперь эта семейная идиллия влетела в мой вечер, как комиссия из главка с проверкой. С проверкой внезапной и комплексной.

— Как добрались?.. Мам… пап… — слова эти дались несколько с натяжкой.

Не привык я называть чужих людей так. Вообще не привык говорить эти слова, потому что в прошлой жизни вырос у бабушки. Не повезло мне в той жизни с родителями, а теперь что? Привыкать, что та жизнь — прошлая?

Да нет, уже поздно…

— Проходи, — повторила Анастасия Егоровна. — Ужинать будем. Я борщ сварила, как раньше.

И тут меня осенило. Я понял, почему Максимка такой вырос. Всё просто. Когда мать решает за тебя всю жизнь — у тебя два варианта: либо ты тряпка. Либо… скрытый маньяк. Не с топором, как в телеке, а внутренний — такой, которого не видно. Она всегда знала, с кем сыну дружить. Во что одеваться. Что думать. А он? Он стоял рядом, молчал, кивал. Один раз. Второй.