А тогда он лишь чувствовал, что его вытаскивают из искореженного бронетяга и куда-то несут…

Глава 8,

в которой Мерса решительно меняет свою жизнь, Вебер всю ночь работает, Лилиан не может уехать, Помпилио приходит на помощь, а у Нестора все хорошо"

"«Честное слово, Энди, я не собирался подслушивать — так получилось. Я не хотел шпионить за Помпилио, но, когда представился шанс, не упустил его. Да, я таков, какой есть, и ничего не могу с этим поделать.

Я больше чем уверен, что ты, мой дорогой и чистоплотный Энди, прошел бы мимо приоткрытой двери кабинета. Ты даже не заметил бы ее.

Совесть не позволила бы заметить, или та хрень, которую ты называешь воспитанием. А вот я остановился. Я знал, что Помпилио вернулся с ужина гораздо раньше, чем ожидалось, и в самом, что ни на есть, отвратительном настроении. Ни он, ни Валентин о том, что произошло, не рассказывали, а потому все ходили на цыпочках, не зная причин овладевшей мессером ярости. Я тоже ходил на цыпочках, чем я хуже других? Я тоже побаивался попасть Помпилио на глаза, но мне было любопытно узнать, что произошло в поместье, и я остановился. И слышал всё. Пусть не сначала, зато до самого последнего слова. И даже кое-что увидел.

Помпилио стоял перед статуэткой Доброго Маркуса. Не на коленях, но почтительно склонив голову. Не двигаясь, но активно жестикулируя. И в голосе его не было просительных или униженных ноток, он говорил уважительно, но с чувством собственного достоинства.

Но говорил он вещи, с которыми идут к Богу и только к Богу.

„Слишком много грязи, слишком много насилия и зла, Добрый Маркус, слишком много дерьма“.

Вот что сказал Помпилио, и я едва удержал восклицание. Я никак не ожидал услышать такие слова из уст бамбадао и лишь потом понял, что именно от бамбадао такие слова и можно услышать.

„Они ничему не учатся, не хотят учиться. Они сеют хаос, превращают людей в убийц, срывают запреты, и я… я боюсь, что когда-нибудь перестану сопротивляться и стану таким же. Я боюсь, Добрый Маркус, потому что не хочу становиться похожим на них…“

Он замолчал, наверное, задумался. А я боялся даже дышать. Я понимал, что если обнаружу себя, то могу серьезно пострадать. Впервые в жизни мне стало стыдно за свой поступок, однако я не смел пошевелиться, не мог уйти, а потому продолжил слушать.

Точнее — подслушивать.

„Когда я догадался, что тетушка мертва… Не нашел тело, а просто догадался, увидев окруживших дом разбойников — мое сердце исчезло. И сердце, и душа, и эмоции — исчезло всё. Ты ведь знаешь, Добрый Маркус, я не считаю ненависть эмоцией — это грязь. И я стал куском грязи. Я стал яростью, Добрый Маркус. Я стал убивать. И я убил всех, кому не повезло скрыться. Я не защищал, потому что опоздал. Я мстил, потому что стал грязью.