Почти невозможно не попасться кому-нибудь на глаза, невозможно ускользнуть от бдительного взора Мамору... Этот секрет она также держала внутри и никому не доверяла.

Полководец Осака колебался. Она видела это по его дрогнувшему взгляду, по тому, как вздулись на висках вены, как сошлись на переносице темные брови. И наконец...

— Вы должны сказать господину, — проговорил он, едва шевеля губами.

— Я скажу, — пообещала Талила и не соврала.

«Позже».

Осака тяжело вздохнул, словно на груди у него лежал неподъемный камень и мешал дышать свободно.

— Господин накажет и меня, и вас. И будет прав, — он медленно покачал головой.

— Мертвый он не сделает ничего, — обронила Талила и сама испугалась ужаса прозвучавших слов.

Но они, похоже, задели полководца сильнее всего.

— Хорошо, госпожа. Я ничего не скажу, — пообещал он, развернулся и поспешно зашагал прочь.

Почему-то вместе с облегчением Талила испытала недостойное сожаление. Проводив Осаку взглядом, она одернула от живота ладонь, которую неосознанно прижимала к нему все время, пока они говорили, и посмотрела на свои пальцы. Сосредоточившись, попыталась вызвать небольшой огонек и отпрянула, когда пламя едва не опалило брови и ресницы.

— Ох... — сокрушенно пробормотала она.

Затем закусила губу и поспешила следом за полководцем. Она слишком долго отсутствовало, это могло привлечь внимание.

— Где ты была?

Конечно же.

Мамору дожидался ее у полога в палатку. Скрестив на груди руки, он смотрел на нее, и его взгляд пробирал ее до костей, до волны мурашек на руках и плечах.

— И почему полководец Осака прошел той же тропой чуть ранее, белый, словно повстречал ожившего мертвеца? — совсем нехорошо прищурился он.

— Я спускалась к ручью, — она почти не соврала. — В палатке было душно, захотелось освежиться.

Она никогда, никогда не была хороша во лжи. Но кое-чему императорский дворец ее все же научил, и поэтому Талила смело подошла к Мамору и положила раскрытую ладонь ему на грудь. Конечно же, он опешил. А она светло улыбнулась и тихонько засмеялась.

— Не переживай за меня. Я могу поджечь реку, или ты забыл?

Внутри нее что-то болезненно сжалось, когда с лица Мамору медленно, капля за каплей исчезла обеспокоенность. Взгляд прояснился, а губы — дрогнули в слабом намеке на улыбку.

— Действительно, — он хмыкнул и быстро накрыл ее руку своей ладонью.

Укол совести, который ощутила Талила, был сравним по силе и боли с раной от копья.

— Я лишь хочу, чтобы ты была осторожна, — сказал Мамору почти извиняющимся, примирительным голосом. — С тобой ничего не должно случиться.

— С нами, — мгновенно поправила она, — со мной и тобой ничего не случится.

Он вновь скупо улыбнулся. И кивнул, потому что не хотел спорить.