Вы что, не видите, что я спешу?

— Что же мне делать с этим парнем, лейтенант? — прикрывая рот рукой, кричит ему вслед сержант сценическим шепотом. — Он говорит, что звонил вам весь день, а теперь не дает мне покоя, хочет прорваться к вам…

Невзрачная фигура, терпеливо сидевшая на скамье у задней стены, вопрошающе выпрямляется.

— Это он?..

Макманус на ходу бросил на человека быстрый взгляд, по-прежнему устремляясь к дверям.

— Узнайте, что ему нужно. Направьте его к кому-нибудь другому.

— Он упорно отказывается говорить. Я уже пробовал. И видеть он хочет только вас.

— Тогда вышвырните его, — заключил Макманус, уже оказавшись на улице.

Мгновение спустя кто-то догнал его на ступеньках крыльца, смиренно тронув за рукав.

— Уходите! — закричал Макманус, вырывая руку. — Вы же слышали, что я сказал сержанту, нет? — И продолжал спускаться по ступенькам.

Проситель сконфуженно последовал за ним на расстоянии и снова робко коснулся руки лейтенанта, когда последний еще раз остановился, уже готовый сесть в полицейскую машину, стоявшую у бордюра.

На этот раз Макманус в изнеможении повернулся к нему.

— Убирайтесь отсюда! — в ярости заорал он. — Что вам нужно? Кто вы такой вообще?

— Джеремия Томпкинс, — последовал ошарашивающий ответ. — И я… я все пытаюсь сдаться вам.

Глава 20

Конец ожидания

Труднее всего оказалось выносить именно это ужасное молчание. Они уже не могли добиться от него ни слова. Речь для него осталась в прошлом, как, собственно, и жизнь. Если в нем еще и теплилась какая-то ее искорка, так она настолько глубоко залегла под скопившейся остывшей золой страха, что совершенно не проглядывала наружу. В биологическом смысле он все еще жил. У него билось сердце, он дышал, смотрел, хотя едва ли видел что-нибудь. Однако в духовном смысле он покончил все счеты с бренным миром, и пытаться вернуть его к радостям бытия было бы так же тщетно, как пытаться оживить труп, лежащий на столе у владельца похоронного бюро."

"Им не так повезло. Они оба по-прежнему были живы и могли по-настоящему чувствовать, но тоже молчали, хотя и по другой причине. Голоса им плохо повиновались, так что какое-то время спустя они перестали даже пытаться говорить.

Лицо девушки стало белым как мел, лицо Шона с поблескивающими капельками пота — цвета более темного мрамора. А вот лицо Рида — уже перестало быть лицом и превратилось в сморщенную часть трупа, на которой располагались глаза, нос и рот.

Шон знал, что им не забыть эту ночь. Неважно, как сложится их судьба в дальнейшем. Но она никогда для них не закончится, эта ночь. Ей уже больше не суждено полностью перейти в день — слишком уж темной она стала, и часть тьмы останется в них навсегда.