Она по-сумасшедшему замолотила руками по занавескам, пытаясь отыскать Шона, добраться до него.

Нечто похожее на «дворник» на затуманившемся ветровом стекле автомобиля, сквозь которое она, зрительница, смотрела, заходило в пределах ее видимости подобно косе. Причем сам этот «дворник» оставался невидимым: видны были только результаты его движения. При каждом взмахе линза, над которой он работал, становилась все яснее и яснее, пока все темные тона не потеряли свою окраску, как будто он их вычищал, и не побледнели до дневного света.

Соболевые занавески стали белыми, собрались в компактные квадраты.

Ее крики стали тоньше, затихли в далях души. «Шон, — тихонько хныкала она, — Шон». И в отчаянье барабанила руками по подушкам.

Джин возбужденно приняла сидячее положение, и тут ее веки открылись. Большее изменение предшествовало меньшему, а не меньшее — большему.

Комната вокруг нее была погружена во тьму, но стоило ей прикоснуться пальцем к выключателю, как тьма рассеялась. Теперь уже все было в реальном свете, все было в порядке, все вещи находились на своих привычных местах.

Но ужас от этого нисколько не уменьшился, ужас оказался даже больше, ибо, только что восстав от сна, она снова погрузилась в незнакомое окружение, по крайней мере, до сего момента, даже хотя оно и было знакомым до сна.

И переориентация, поскольку она по-прежнему была охвачена ужасом, произошла не сразу.

Основная движущая сила сна все еще жила в ней. Найти его, добраться туда, где он, и быть в безопасности рядом с ним. Джин вскочила с постели. Она знала все подробности ежедневной жизни, через которые надо пройти, и она через них прошла. Накинула накидку на плечи, сунула ноги в домашние шлепанцы, стоявшие у кровати, поспешила к двери и растворила ее: знала, что дверь его комнаты дальше по притихшему, окутанному ночью коридору, знала, что надо пойти туда и найти его.

Все это она знала и проделала, но двигал ею именно импульс, полученный во сне, все еще довольно сильный.

Спотыкаясь, вышла в коридор, бормоча в страхе его имя, а когда побежала к его двери, бросила взгляд через плечо, вспомнив, где был тот поворот в ее недавнем мучительном сне и где, подкрадываясь к ней, медленно материализовался пагубный зеленоватый свет.

Теперь уже ничего этого не было, коридор кончался совершенно определенно у лестницы, а электрические бра в форме свечей, по паре с каждой стороны, отбрасывали здоровый дружеский свет, достаточно слабый, чтобы убаюкивать, и одновременно достаточно сильный, чтобы успокаивать. Но ею по-прежнему владели воспоминания, последствия испуга, и она бежала к его двери, тонкое стройное привидение в развевающихся голубых сатиновых одеждах, распушившихся позади нее как павлиний хвост.