Но это все случилось гораздо позже, у Лены не было шансов вырасти неуверенным в себе человеком, ее любили и поддерживали, однако в личной жизни Крошиной всегда творился бардак. Она была успешна на работе и совершенно бездарна в личной жизни. И что с этим делать, так и не поняла.

В квартире было тихо, только в ванной шумела вода – значит, Юлька дома и принимает душ на ночь глядя. Лена повесила плащ, скинула туфли и сунула ноги в старенькие тапки, чувствуя, как в носу защипало.

«Вот, и я для Никиты как такие тапки, – в который уже раз подумала она. – Надо – надел, не надо – задвинул в пыльный угол под кровать».

– …И не смей мне больше звонить, понятно? – вдруг донеслось из ванной, и Лена прислушалась – похоже, Юлька разговаривала со своим Стасом, и они явно ссорились. – Нет, меня не интересуют твои оправдания, прибереги их для следующей дурочки. Да! А я не собираюсь терпеть твои выходки. Нет, не боюсь. Гладышев, ты не единственный режиссер в этой стране, под чьи проекты дают деньги. И я уже не провинциальная актриса, которую пригласили на второстепенную роль в сериал! Да, вот так!

Шум воды прекратился, и Лена еле успела юркнуть в комнату, чтобы Юлька не подумала, будто она подслушивала.

– О, ты вернулась наконец? – Голос Воронковой звучал так, словно минуту назад не она разносила своего любовника по телефону. – Горишь на работе?

– Вроде того, – вымученно улыбнулась Лена, понимая, что не может сказать Юльке правду.

– А с лицом что? Ты плакала?

– Нет… устала просто, – пряча глаза, пробормотала Крошина, но обмануть подругу, знавшую ее с первого класса, конечно, не удалось."

"Юлька обошла ее, взяла за подбородок пальцами и задрала голову вверх:

– Так… суду все ясно. Опять?!

Лена только кивнула, пытаясь освободиться от Юлькиной руки, но Воронкова держала крепко.

– Мне иногда кажется, что ты мазохистка, Крошина. И чем сильнее тебя унижает этот Ау, тем сильнее ты к нему привязываешься. Ты классическая жертва!

– Ничего я не… – попробовала возразить Лена, однако Юлька не желала ее слушать:

– Молчи! Тебе не просто надо усыновить мужика, тебе надо, чтобы при этом он еще и ноги об тебя вытирал вместо благодарности! Я не понимаю, как ты живешь? Что тебя заставляет с ним быть, Лена? Он же… он… у меня слов нет приличных!

Она выпустила Ленин подбородок и умчалась в кухню, словно боялась взорваться от возмущения.

«Ну, вот этого-то я и пыталась избежать, – с печальной жалостью к себе подумала Крошина. – Можно подумать, ее слова что-то изменят. Сто раз уже все говорено-переговорено, я и сама большую часть понимаю и признаю, но – что делать-то с собой? Сердцу не прикажешь – это, конечно, банальность, но по сути ведь так и есть».

– Ты ужинать будешь? – донеслось из кухни.

– Нет… я очень устала и хочу спать.