– Я вот думаю – мне уже стоит начать ревновать тебя к Паровозникову или подождать еще пару дней?

– Филипп! Это не смешно даже. Мы с Андреем…

– …Просто друзья, я это помню, – со смехом закончил он. – Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Но тогда сейчас я должен положить трубку и не тратить время, которого и так мало. Не обидишься?

– Конечно, нет.

– Тогда – до вечера? Я заеду в семь.

– Договорились.

Паровозникова отпустили вечером, он позвонил Лене в тот момент, когда она только вошла в квартиру – выпив с Горским кофе, она решила, что сегодня должна побыть дома.

– Все, начальница, я откинулся, – сказал Паровозников в трубку, и Лена даже вскрикнула от неожиданности:

– Он все-таки тебя выпустил сегодня?!

– Кто?

– Филипп… то есть, Горский, – сбивчиво поправилась Лена.

– Ого, Филипп! – многозначительно протянул Паровозников. – Я что-то пропустил?

– Андрей… ну, не сейчас! Хочешь, приезжай ко мне? – предложила она, но он отказался:

– С ума сошла? Я весь тюрьмой пропах, мечтаю о пенной ванне, банке пива и собственной кровати. Давай отложим обмен впечатлениями до завтра, а? Я расскажу тебе, каково это – спать на продавленном матрасе в камере с зарешеченным окном, а ты мне – каково встречаться со следаком из ФСБ, идет?

– Я не… – Но Паровозников сразу перебил:

– Ленка, хорош, не ври мне, а то запутаешься. На столе у Горского я видел сегодня твою фотографию. А раньше ее там не было. Все, давай, спокойной ночи. Завтра я заскочу к вам, мне надо еще все справки в кадры отнести. Счастье, что уволить не успели, – и он положил трубку.

Лена схватилась за горящие щеки и посмотрела в зеркало. Оттуда выглядывала хоть и покрасневшая, но абсолютно довольная женщина.

«Филипп поставил на рабочий стол мою фотографию, – думала она, стоя под душем. – Это ведь наверняка что-то значит? Ему хочется видеть меня… ох, я совсем голову потеряла…»

С утра Лена поехала в СИЗО на допрос Анны Веткиной. Ей казалось, что она не может нащупать что-то важное, что-то такое, что вроде бы лежит на поверхности, но вместе с тем никак не дается в руки, а без этого кусочка мозаика так и не складывается. Вроде бы все понятно – но чего-то не хватает.

В разговорах с Кармановым она все время натыкалась на его оговорки по поводу Веткиной, и ее образ разваливался. То она находилась в полной зависимости от Карманова, обуреваемая страхом перед ним, а то вдруг изобретала такой жестокий способ избавления от тела любовника, что Лену до сих пор мутило при воспоминании об аквариуме. Как в одном человеке могут уживаться такие разные грани личности? Забитость – и жестокость, безволие – и холодный расчет.

«Нет, тут должно быть что-то еще. Может, попробовать с ней о детстве поговорить? Она, кажется, любит, чтобы ее жалели».